С майоратом пан Рудецкий много разговаривал о конях, скачках. Коснувшись мимоходом университетов Бонна и Галле, они перешли к только что закончившейся выставке. Майорат умел направлять разговор, сдабривая его то хорошего тона шуткой, то долей необходимой иронии.
Трестка рассыпал много шуток, но юмор его был другого характера, чуточку буршевский, не портивший, впрочем, беседы.
Одним словом, небогатый шляхтич Рудецкий пришелся здесь «ко двору», завоевал симпатии магнатов и ничуть не выглядел вторгшимся в их общество выскочкой.
Вальдемар крайне его заинтересовал. Рудецкий невольно попал под его обаяние, но, вспоминая о дочке, не переставал тревожиться, считая компанию магната небезопасной для Стефы. Чуял, что девушка не могла остаться равнодушной, что на нее не могло не подействовать очарование майората. И заметил, что Вальдемар оказывает Стефе явное внимание, незаметное на первый взгляд, но достаточно целеустремленное и сильное, чтобы вскружить ей голову. Вспоминая разговор с дочкой в отеле, видя, что Стефа прекрасна и взволнованна, как никогда, старый шляхтич с горечью думал: «Она уже поддалась его чарам…»
Внезапно страшная мысль пришла ему на ум, и он взглянул на майората почти с ненавистью. Взор его таил угрозу.
«Не станешь ли ты несчастьем ее жизни?» — подумал старый шляхтич.
XXX
На раут к графу Мортенскому Михоровский и Брохвич приехали поздно. Оба они пытались сначала уговорить пани Идалию поехать с ними, но баронесса уперлась, будучи слегка нездорова. Все остальные дамы тоже остались в отеле. Вальдемар рассерженно пожимал плечами, но Брохвич махнул рукой:
— А, раскапризничались бабы! Поедем одни.
В особняке графа майорат вызвал всеобщий интерес, хотя держался сдержанно и в разговоры вступал редко. Князь Гершторф стал расспрашивать его о филантропической деятельности Товарищества; председатель граф Мортенский упрекал Вальдемара, что в своих глембовических реформах он перехлестывает через край.
От графа его спас Брохвич, энергично сказавши:
— Я забираю Михоровского с заседания. Предстоит другое, гораздо более приятное — в дамском кругу.
— Ну, он мало дамам внимания уделяет! — сказал Гершторф.
— Зато они ему много. Там он — вечный председатель!
— Мы договорим после, — весело сказал Вальдемар. Отходя, Брохвич прошептал ему на ухо:
— Этим старичкам уже нечего делать среди дам, вот они и нудят… Знаешь, сейчас ты встретишь знакомую!
— Кого?
— Увидишь! Лазурное небо Италии, римские площади, сады Флоренции… Афины, Корфу…
— Что ты несешь?
Но Брохвич уже исчез куда-то. Удивленный Вальдемар отправился дальше. Он оказался в кабинете… и высокая шатенка протянула ему обнаженную руку.
Вальдемар взглянул на нее и вздрогнул:
— Вера?!
— Да, это я. Вы меня узнаете?
— Что вы здесь делаете?
— Приехала с мужем. Мы едем в Петербург.
Вальдемар смотрел на нее холодно, но с любопытством. Тень набежала на его лицо.
Маркграфиня порывисто схватила его за руку, приблизила к его глазам свои, горячие, подернутые поволокою:
— Ты мой навсегда! Я люблю тебя! Он отступил на шаг.
— Вера, мы не в Палаццо Сильва! Опомнись!
— Ты забыл меня? — ее глаза блеснули гневом. — Забыл!
— Маркграфиня, прошу вас, успокойтесь, — тихо сказал он.
Она выпрямилась:
— Я спокойна. Но хочу вам кое-что сказать. Завтра утром мы уезжаем, и долго не увидимся…
— Слушаю вас, — сказал он сухо.
Она взяла его за руку, увела в следующую комнату и прикрыла за ними дверь. Графиня закинула ему на шею прекрасные руки, прильнула губами к его губам, шепча:
— Я любила тебя и любить буду вечно! Жажду тебя! Приезжай в Рим, я твоя, навсегда!
Вальдемар чуточку грубовато отстранил ее:
— Вера, забудем о прошлом. Прошлое мертво…
— Ты зачерствел, слишком долго сидя в этой стране! Приезжай в Палаццо Сильва… помнишь палевый будуар?
Она все крепче обнимала его, обдавая лицо жарким дыханием:
— Вера, прошло четыре года; пора забыть и обо мне, и о палевом будуаре, — сказал он, откровенно скучая.
— А ты забыл?!
— Почти.
Она закинула голову и, полузакрыв глаза, улыбнулась.
— Ты очаровательна, — сказал майорат. — А как поживает герцог де Толедо?
— А почему ты о нем спрашиваешь? — поразилась графиня.
— Потому что он тоже может вспомнить палевый будуар…
Вера убрала руки с его шеи и отступила. Вальдемар преспокойно открыл портсигар и спросил:
— Ты разрешишь закурить?
— Бога ради! — гневно бросила она.
Разжигая сигару, майорат взглянул на нее: стоя к нему спиной, она рвала зубами кружевной платочек.
Михоровский вспомнил часы, проведенные с этой женщиной в роскошном палевом будуаре. Он уселся в низенькое креслице, непринужденно закинул ногу на ногу, выпустил клуб дыма и спросил:
— Ну что, кончено с платочком?
Вера живо подбежала было к нему, но остановилась, опустила голову и, раздирая в клочья остатки платка, хмуро глянула на него исподлобья. Губы ее дрожали.
Майорат испытующе смотрел на нее. Наконец, стряхивая пепел, сказал:
— Я вижу, ты разучилась топать ножкой. Знаешь, это тебе очень шло. А сейчас ты похожа на пансионерку.
Вера упала на оттоманку, закинула руки за голову и тихо смеялась. Тяжелая материя ее платья волнами ниспадала на ковер. Грудь вздымалась, лицо пылало, глаза ее искрились колючими огоньками.
Майорат спросил:
— Что тебя так развеселило?
— Твоя холодность.
— Ты не веришь в ее искренность?
— Ах! Я не ребенок и понимаю, что ты охладел ко мне, не видя четыре года. Вы, мужчины, все одинаковы: чтобы вдохновлять вас, нужно находиться при вас неотлучно.
— Гм! Зато ваша «верность» мало в чем уступает нашей ветрености, не так ли?
— Ты ревнуешь к де Толедо?
— Нет. Коли уж ты решила вернуться ко мне, я прощаю ему все.
— Ты чересчур уверен в себе! С чего ты решил, что я вернулась к тебе?
— Но ты же здесь. И даешь это понять совершенно недвусмысленно.
— Сначала мне пришлось бы как следует изучить письма заменивших меня. Сколько их после меня было?
Майорат сказал не без цинизма:
— Наверняка не меньше, чем до тебя… и, несомненно, меньше, чем гостей в палевом будуаре.
Маркграфиня изящно потянулась. Забрасывая руки за голову, разнеженно сказала:
— Ты великолепен, как встарь. Вот только куришь какую-то дрянную сигару, не иначе, это она делает тебя другим, совсем не тем, что в Риме. Что поделать, я понимаю: эта страна холодит кровь в жилах. По-настоящему прекрасных женщин тут не найти — знаю я этих северных дам… Уверена, они тебе давно надоели.
