– Если вам будет угодно, сударыня, – проговорил посол, – это случится быстро.
– Рука дающего не оскудеет, – продолжала герцогиня, избегая прямого ответа. – Внимая голосу своего сердца, я всегда советую Франциску Первому совершать возвышенные, благородные деяния, но подчас сердце идет вразрез с разумом. Надобно также думать о пользе, пользе Франции, само собой разумеется. Но я доверяю вам, господин Медина, и буду держать с вами совет… Впрочем, полагаю, что император поступит благоразумно, если доверится честному слову короля.
– Ах, если бы вы стояли за нас, сударыня, он бы не колебался…
– Маэстро Клеман Маро! – вдруг прервала посла герцогиня, будто не расслышав его восклицания. – Маэстро Клеман Маро, не вдохновились ли вы на какой-нибудь изящный мадригал или звучный сонет? Не продекламируете ли нам что-нибудь?
– Сударыня, – ответил поэт, – все сонеты и мадригалы лишь цветы, распускающиеся под солнцем ваших прекрасных очей. Взирая на них, я только что сочинил десятистишие.
– Неужели, сударь? Что ж, мы слушаем вас… А-а, мессер прево, рада вас видеть! Простите, я не сразу вас заметила. Есть ли у вас известия от вашего будущего зятя, нашего друга графа д'Орбека?
– Да, сударыня, – отвечал мессер д'Эстурвиль. – Он извещает, что спешит вернуться, и, надеюсь, мы скоро увидим его.
Чей-то жалобный, приглушенный вздох заставил госпожу д'Этамп вздрогнуть, но она, даже не обернувшись, продолжала:
– О, ему все обрадуются!.. А вот и вы, виконт Мармань! Ну как, нашли вы применение для своего кинжала?
– Нет, сударыня. Но я напал на след и знаю, где теперь найти то, что ищу.
– Желаю удачи, господин виконт, желаю удачи!.. Вы готовы, маэстро Клеман? Мы обратились в слух.
– Стихи, посвященные д'Этамп! – возгласил поэт. Послышался одобрительный шепот, и поэт стал жеманно декламировать десятистишие:
Тампе – долина, полная услады,Обитель милых муз, приют дриад,Ты в наши дни не средь холмов ЭлладыСтруишь цветов весенний аромат —Во Франции тебя узреть я рад,Где прихоть властелина дивной силойПерестановкой букв преобразилаТампе в Этамп и – мудрости венец —Ее, как лен, царице нимф вручила,Властительнице гордой всех сердец.
Госпожа д'Этамп захлопала в ладоши, расточая поэту улыбки, а следом за ней все тоже стали хлопать в ладоши и расточать ему улыбки.
– Однако ж, – произнесла герцогиня, – я вижу, что вместе с Тампе Юпитер перенес во Францию и Пиндара.[90]
С этими словами герцогиня поднялась; поднялись и все остальные. Женщина эта имела основание почитать себя подлинной королевой, поэтому она величественным жестом дала понять присутствующим, что аудиенция окончена, и придворные, уходя, отвешивали ей глубокий поклон, как королеве.
– Останьтесь, Асканио, – шепнула она.
Асканио повиновался.
Но, когда все ушли, не презрительная и надменная владычица, а покорная и любящая женщина предстала перед молодым человеком.
Асканио, рожденный в безвестности, воспитанный вдали от света, чуть ли не в монастырском уединении мастерской, редкий гость дворцов, где он бывал лишь со своим учителем, был ошеломлен, смущен, ослеплен всем этим блеском, всем этим оживлением и всеми этими разговорами. Голова у него пошла кругом, когда он услышал, что госпожа д'Этамп говорит просто и как будто шутя о столь важных планах на будущее и непринужденно играет судьбами королей и благом королевств. Только что у него на глазах эта женщина, как само провидение, ввергала одних в горе, других одаривала радостью, одною и той же рукой потрясала оковами и срывала короны. И эта женщина, обладавшая высшей земной властью, с такой надменностью обращавшаяся с сановными льстецами, смотрит на него не только нежным взглядом любящей женщины, но и с умоляющим видом преданной рабыни! И Асканио из простого зрителя внезапно превратился в главное действующее лицо.
Впрочем, герцогиня, опытная кокетка, все рассчитала и умело подготовила, чтобы произвести впечатление. Асканио почувствовал, как эта женщина, помимо его воли, берет власть если не над его сердцем, то над разумом; но он был еще таким ребенком, что, желая скрыть свое душевное смятение, вооружился холодностью и суровостью. И, быть может, ему почудилось, что между ним и герцогиней промелькнула тень его чистой Коломбы и он увидел ее белое платьице, ее одухотворенное чело…
Глава 17
Любовь – страсть
– Сударыня, – сказал Асканио герцогине д'Этамп, – помните, вы заказывали мне лилию. Вы велели принести набросок тотчас же, как я сделаю его. Я окончил рисунок сегодня утром – вот он.
– У нас еще будет время, Асканио, – отвечала герцогиня вкрадчиво, с обольстительной улыбкой. – Садитесь же! Ну, мой милый больной, как ваша рана?
– Рана зажила, сударыня, – проговорил Асканио.
– Зажило плечо… Ну, а тут? – спросила герцогиня, приложив руку к сердцу юноши грациозным и ласковым движением.
– Умоляю вас, сударыня, забудьте все мои бредни! Я так зол на себя, что докучал вашей милости.
– Ах, боже мой! Почему такой принужденный вид? Нахмуренный лоб? Почему так суров голос? Вам наскучили все эти людишки, не правда ли, Асканио? А мне-то каково? Я ненавижу их, они мне гадки, но я их боюсь. О, как мне хотелось поскорее остаться наедине с вами! Вы заметили, как я ловко от них отделалась?
– Вы правы, сударыня. Мне, бедному художнику, было не по себе среди всей этой знати. Ведь я пришел просто показать вам лилию.
– Ах, боже мой! Покажете немного погодя, Асканио, – продолжала герцогиня, покачав головкой. – Как вы холодны, как угрюмы, а ведь я вам друг! В прошлый раз вы были так оживленны, так милы! Что вызвало эту перемену, Асканио? Без сомнения, слова вашего учителя, который терпеть меня не может. Как вы могли выслушивать его нападки на меня, Асканио! Ну, будьте же откровенны: вы говорили с ним обо мне, не правда ли? И он вам сказал, что доверяться мне опасно, что в дружбе моей таится западня. Уж не сказал ли он вам, что я вас презираю? Отвечайте же!
– Он мне сказал, что вы в меня влюблены, сударыня, – ответил Асканио, пристально глядя на герцогиню.
Госпожа д'Этамп молчала под наплывом множества противоречивых мыслей. Она, конечно, хотела, чтобы Асканио узнал о ее любви, но решила постепенно подготовить почву и с безучастным видом вырвать из его сердца любовь к Коломбе. Теперь, когда ее западню обнаружили, она могла победить, только действуя с полной откровенностью, в открытом бою. Она тотчас же решилась на это.
– Ну что ж, это так, – проговорила она. – Я люблю тебя. Разве это преступление? Или ошибка? Разве мы вольны в любви или в ненависти? Ты никогда бы не узнал о моей любви. Зачем было мне говорить о ней, раз ты любишь другую? Но твой учитель, выдав мою тайну, раскрыл тебе мое сердце, и хорошо сделал, Асканио. Загляни же в мое сердце, и ты увидишь такое беззаветное обожание, что будешь умилен! Знай, Асканио, ты тоже должен полюбить меня.
