— Ты велел разбить лагерь подальше от ущелья. Я хотел бы знать почему. Если вдруг мятежники проскользнут мимо Зуба, они доберутся до нас прежде, чем мы сможем их обнаружить. Утром надо будет передвинуть лагерь прямо к выходу из ущелья, и тогда наши воины встретят врага во всеоружии.
Лицо колдуна под капюшоном скрывал лиловатый сумрак, и герцогу показалось, будто на него из темноты бездонной пещеры смотрят жадные глаза ночного зверя.
— О, господин мой, — процедил Зуландра сквозь стиснутые зубы, — если твои солдаты завтра утром окажутся там, где мы стоим, демоны, которых я выпустил, погубят и их тоже. Последнее заклинание я произнесу ровно в полночь. Хиау предупредит тебя, когда будет нужно. — Чародей достал из мешка и высыпал в котелок какой-то порошок, помешал серебряным прутиком варево и сказал: — А теперь, господин мой, я должен просить тебя отойти в сторонку, мне пора начертить магический знак.
Хиау подал ему деревянный, украшенный искусной резьбой посох, на который днем колдун опирался, как на трость. Потом кхитаец подбросил в угасающее пламя новых веток, а Зуландра отошел и концом посоха сделал на земле несколько отметин. Потом он начертил круг, в поперечнике в десять шагов, и какие-то линии внутри круга. Не переставая бормотать заклинания, в каждом углу пентакля он поставил магический знак. Герцог ничего не понимал, но у него и не было ни малейшего желания вникать в нечестивое таинство.
Зуландра выпрямился, встал у огня спиною к откосам. Нараспев на чужом языке произнес то ли молитву, то ли заклинание. Повернулся лицом к востоку, вновь повторил её. И так четыре раза. Нумитор увидел, как звёзды заслонили смутные и бесформенные тени. Воздух наполнился шорохом невидимых крыльев. Решив, что с него достаточно, герцог повернулся и отправился обратно в лагерь. Он приказал капитанам поднять людей за час до наступления полночи. Потом удалился в свой шатер.
Три часа спустя Хиау велел часовым разбудить герцога. По дороге к скале, где оставил Зуландру, он увидел колдуна, который вел туда же с десяток солдат. Каждый из них тащил на веревке связанного сатира. Маленькие пушистые человечки всхлипывали и пищали.
Хиау подбрасывал в огонь ветки, и волшебное варево весело булькало в бронзовом котелке. От котелка к небесам поднимались клубы разноцветного пара. По команде колдуна первый солдат сунул голову всхлипывавшего сатира прямо в большой котел, стоявший на траве в стороне от костра. Темнота как будто вздрогнула, словно от звука безмолвных барабанов — или это забились от ужаса сердца солдат? — и Зуландра хладнокровно перерезал сатиру глотку. Вновь по команде солдат ухватил за лодыжки жертвенного сатира и держал так, пока не стекла кровь. После чего бросил трупик с откоса во тьму.
Колдун подсыпал ещё порошка в свое зловещее варево и пропел новое заклинание. Наконец он повернулся к следующему солдату и велел сделать все то же самое. У солдат подгибались колени от страха. Один из них пробормотал:
— Это колдовство дольше, чем коронация. Делал бы все сам.
Когда был убит последний сатир, на небе уже занималась заря. Под медным котелком на треноге дотлевали угли. Хиау по приказу чародея снял дымящуюся посудину и вылил содержимое в котел, наполненный кровью сатиров. Стоявшие рядом солдаты увидели — или подумали, что увидели, — как из него поднялись призрачные тени. Остальным показалось, что это просто пар.
Одновременно часовые, сторожившие выход из ущелья, услышали приближение большого отряда. Никто не разговаривал, но звяканье упряжи и топот множества ног далеко разносились в немом утреннем воздухе.
Голос Зуландры зазвенел от внутреннего напряжения:
— Господин мой! Герцог Нумитор! Уведи людей!
Герцог, очнувшись от ночной оторопи, гаркнул:
— Строиться! Быстро в лагерь!
Шум шагов становился все ближе. Колдун протянул к небесам руки и произнес слова заклинания. Хиау подал черпак, и Зуландра принялся лить свое варево в черноту ущелья, то и дело вскидывая вверх обе руки и выкрикивая что-то на никому не известном наречии.
Рассвело, и колдун увидел, как по каларийской дороге из лесу выехали два всадника. Галопом они подскакали к ущелью и долго внимательно вглядывались в нагромождение скал. После чего появился отряд легкой конницы, за ним — пехота с копьями наперевес.
Зуландра торопливо плеснул в пропасть варево и вновь поднял к небу жилистые свои руки.
* * *
Конан ехал впереди, то и дело оглядываясь. Разведчики не нашли и следа неприятеля ни в окрестных лесах, ни на скалах. Но Конан шкурой чуял ловушку. Конечно, герцог не великий полководец, но тут и дурак должен был догадаться, что ущелье легче всего защищать у выхода.
Нигде не было и намека на лагерь. Не может быть, чтобы герцог и впрямь решил сражаться на равных. Конан знал, как в этой стране дворяне привержены правилам чести, но весь его военный опыт говорил, что ни один военачальник не станет рисковать победой и жизнями своих солдат во имя принципа. Нет, здесь явно подстроена ловушка! Киммериец не любил подобные игры.
Один из разведчиков вернулся со странным донесением. У подножия скал слева от входа в ущелье он обнаружил множество мёртвых сатиров, и у каждого перерезано горло. Тела их, разбитые и изуродованные, видимо, бросали сверху, с откосов.
— Все-таки колдовство, — прошептал Троцеро. — Значит, Нумитор притащил сюда с собой королевского любимца.
Двое разведчиков, двигавшихся впереди войска, достигли ущелья, пришпорили лошадей и скрылись за поворотом дороги, которая шла, повторяя изгибы извилистой речки Битаксы. Вскоре они вновь появились на скальном уступе и помахали рукой, давая понять, что и там все спокойно. Конан ещё раз вгляделся в нагромождение камня. На миг ему показалось — или же померещилось, или это просто была игра теней? — будто что-то мелькнуло. Он повернулся, махнул капитану Моренусу, подавая знак, что дорога открыта.
Конан стоял у дороги у входа в ущелье. Всадники проходили мимо ряд за рядом, и сердце воина радостно встрепенулось при виде прекрасной выправки, давшейся за долгие месяцы упражнений. И вдруг его гнедой заволновался, затанцевал, забил копытом. Конан потрепал его ладонью по шее, но тот не успокаивался. Поначалу киммериец подумал было, что конь тянется вслед за остальными, но чем больше он беспокоился, тем тревожней становилось на душе у его хозяина.
Вновь Конан пристально всмотрелся в откосы и, брякнув оружием, соскочил с гнедого. Не отпуская поводьев, закрыл глаза и прислушался. Чутье в очередной раз не подвело варвара. Сквозь толстую кожу подошв он ощутил легкое дрожание почвы. Не ту дрожь, какая отдается в земле, когда движется конница, но медленный, ровный, уверенный гул.
