Все знают его стихи:
Их нежные кости сосала грязь,Над ними захлопывались рвы,И подпись на приговоре виласьСтруёй из простреленной головы.
Конечно, любая власть (а особенно, власть такой мощи!) увлекает толпы людей, готовых ей служить (кто за страх, а кто за совесть). И среди этих толп было много и русских. И, в частности, творивших эту новую эстетику уничтожения и расстрела. Но вот у Маяковского: Белогвардейца поймали и к стенке! А Рафаэля забыли, забыли Растрелли вы… — как-то беззубо расстрел переносится на картины и здания. Были чьи-то стихи, что «человек рождён для расстрела», но забылись. А Багрицкий справедливо в этом течении занял место классика. И в последней, предсмертной, своей поэме «Февраль» он рассказывает об изнасиловании русской девушки. Национальное самоощущение «лирического героя» резко подчёркнуто:
Моя иудейская гордость пела,Как струна, натянутая до отказа…
А только уж потом:
Я ввалился.Не снимая сапог, не сняв кобуры…
И ведь совершенно неправдоподобно, что поэма, написанная с таким пафосом, была «чистой лирикой» передавала лишь переживания автора. Очевидно, это символическое описание того, что, как автор себе представлял, произошло со страной.
Интересно, что изданное позже (1973 г.) собрание воспоминаний современников поэта тем ярче воспроизводят этот дух, чем ближе воспоминания написаны к тому времени. Так, у А. Адалис (1935 г.):
«Мы принадлежим к поколению, которому не пришлось разочаровываться. Мы действительно стали „управителями“, „победителями“, „владетелями“ одной шестой части земли… Эдуард Багрицкий принадлежал к поколению и классу победителей. Всё, что было завоёвано ими, принадлежало и ему».
У Бабеля:
«Я ловлю себя на мысли, что рай будущего, коммунистический рай, будет состоять из одесситов, похожих на Багрицкого».
Действительно, во всём этом течении одесситы составляли большую часть. В старой своей работе я обращал внимание на то, что книги Ильфа и Петрова, приобретшие такую громадную популярность, были далеко не безобидным юмором. Говоря коммунистическим языком, они «выполняли социальный заказ», а по более современной терминологии, «дегуманизировали» представителей чуждых, «старых» слоёв общества: дворян, бывших офицеров, священников. То есть представляли их в таком виде, что их «ликвидация» не будила никаких человеческих чувств. Позже появилась работа, из которой я узнал, что мои догадки имели весомое подтверждение. Например, Петров писал:
«Я вёл следствия, так как следователей судебных не было. Дела сразу шли в трибунал. Кодексов не было и судили просто: „Именем революции“…»
А ведь такие слова, как напоминает автор работы, произносились в связи с расстрелом.
А об Ильфе его друг, писатель того же «потока», Славин вспоминает, что тот подарил своему другу книгу с подписью:
«Майору государственной безопасности от сержанта изящной словесности».
И ведь всё сказанное относится только к литературе. А были аналогичные «потоки» и в журналистике (Оренбург, Заславский, Гроссман, Маковский, братья Фридлянд: Кольцов и Ефремов), и в кино, названном Лениным, «из всех искусств для нас самое важное» (Зархи, Каплер, Кармен, Ромм), да и во многих других областях.
2. В социалистической стране
Существует широко распространённая, почти общепринятая концепция того, как складывалась судьба евреев в нашей стране во время и после революции. Эту концепцию можно встретить в трудах известнейших западных советологов в западной прессе и радиопередачах, в наших средства информации. Чаще всего высказывается она как общеизвестная, безусловно доказанная, не нуждающаяся уже ни в каких аргументах. Она состоит из следующих положений:
1. В дореволюционной России евреи были в униженном, угнетённом положении, ограниченные чертой оседлости и процентной нормой под постоянной угрозой погромов.
2. Революция освободила евреев, дала им равноправие, и они приняли активное участие в государственной и культурной деятельности.
3. Начиная с конца 30-х гг., интернационалистические тенденции в политике партии и советского государства стали постепенно сменяться русско-националистическими. Это связывают с приходом к власти Сталина. Изменилось и положение евреев. Их стал и вытеснять из многих частей государственного и партийного аппарата. После конца войны власть стала проводить открыто-антисемитскую политику, кульминацией которой было «Дело врачей». Было подготовлено выселение всех евреев в Сибирь, не состоявшееся только из-за смерти Сталина.
4. После смерти Сталина власти перешли к более осторожной, но систематической политике антисемитизма, продолжавшейся до краха коммунистического строя. Евреи были тогда наиболее дискриминированной нацией Советского Союза. Их национальная культура не развивалась, они встречались с постоянной дискриминацией в своей работе, их детям был затруднён доступ к высшему образованию, еврейская эмиграция произвольно ограничивалась.
Мы видели, что первые два положения очень далеки от объективной картины истории. Что касается двух последних, то они также являются блестящим примером еврейского уменья навязать, внушить другим свою точку зрения, как бы она не расходилась с фактами.
По поводу периода, о котором мы перед этим говорили (начало 1930-х годов), приведённые факты говорят за себя. Евреи явно были в это время опорой строя. Хотя спор о сроках проведения массовой принудительной коллективизации проходил на самом верху между Сталиным, Молотовым, Куйбышевым, с одной стороны, и Бухариным, Рыковым, Томским, с другой, но реализовавшаяся линия развития явно соответствовала желаниям еврейства. Иначе оно не приняло бы такого энергичного участия в её реализации, да и власть не допустила бы на столь ответственные посты представителей недовольного или хотя бы не сочувствующего меньшинства.
Некоторые вопросы, действительно, могли бы возникнуть немного позже, во второй половине 1930-х годов, когда на показательных процессах замелькали столь знакомые имена еврейских вождей партии: Зиновьева, Каменева, Радека, Розенгольца, Ягоды… Вопросы могли бы возникнуть, но, странным образом, не возникли. Это очень странно, если иметь в виду постоянную еврейскую возбуждённость и склонность всюду видеть гонения на них. Например, в конце 1980-х гг. в России возникло общество «Память». Трудно сейчас вспомнить тот шум, который тогда начался по всему миру, с разоблачением «роста антисемитизма» и «угрозы погромов». Было даже специальное постановление Европейского Совета с требованием «Память» запретить. А ведь она не оказала никакого влияния на жизнь (кроме того, что дала повод для этого шума). Сейчас, 10 лет спустя, это очевидно, да и тогда при желании легко было разглядеть. В то время, как в 1930-е годы были расстреляны все еврейские члены Политбюро (кроме временно спасшегося Троцкого) и, казалось, было о чём задуматься! И в то же время я, например, не знаю ни о каких высказывавшихся тогда обвинениях в «антисемитизме» руководства СССР. (Если не считать того, что Троцкий обвинял в антисемитизме Сталина, да за одно и Бухарина! — такого интернационалиста, так старавшегося отмежеваться от своих национальных корней! Но это явно было стремление использовать в борьбе любое оружие.)
Очевидно, были какие-то специальные причины, почему этот болезненный вопрос не возникал. Основную роль, конечно, играло общее чувство удовлетворения советского еврейства своим социальным статусом, которое каким-то путём становилось известным во всём мире. Это чувство было ярко отражено в книге еврейско-немецкого писателя Фейхтвангера «Москва 1937». Она вообще была апологией и восхвалением тогдашнего строя СССР, включая и волновавший Запад вопрос о показательных процессах.
В ней есть подзаголовки, вынесенные на поля: «Удовлетворённость евреев»; «Разрешение еврейского вопроса»; «Еврейские крестьяне»; «Молодая еврейская интеллигенция»; «Еврейский национализм в Советском Союзе».
В последнем разделе автор сообщает:
«Национализм советских евреев отличается некоторого рода трезвым воодушевлением.
Единодушие, с которым евреи, встречавшиеся мне, подчёркивали полное согласие с новым государственным слоем, было трогательным».
Глава в целом называется «Национализм и интернационализм», но в основном посвящена всё тому же вопросу.
Другой причиной была растущая мощь гитлеровской Германии. Вся пропаганда в СССР внушала страстную ненависть к фашизму, солидаризируясь в этом с позицией Всемирного Еврейского Конгресса (который, как сказано выше, призвал к борьбе с Германией). Наконец, важным показателем являлся такой эпизод. В 20-е и 30-е годы в СССР действовало Еврейское Телеграфное Агентство (ЕТА), независимо от официального ТАСС, распространявшее по всему миру свою информацию о Советском Союзе. Этому ЕТА в 1931 г. Сталин дал интервью по неизменно-животрепещущему вопросу об «антисемитизме». Он сказал:
