– Да-да, – подхватила комэск. – Кто эти идиоты?
– Эти идиоты перед вами, – спокойно сказала я. – Боялись с вами, товарищ командир, столкнуться.
– Дорогу, стало быть, уступали?
Все смеются, не отстаем и мы с Анной. Опасность ведь позади.
На аэродроме ни на минуту не смолкает гул моторов. Самолеты садятся, заправляются бензином, боеприпасами и снова уходят на бомбежку.
А погода все ухудшается. От девятичасового сидения в тесной кабине все тело разламывается. Но раз надо, снова идем.
Мы шли на высоте 200 метров. Вскоре выскочили к дороге, по которой шли автомобили. Чьи? Этот вопрос мучил меня. Навстречу нам кто-то послал ракету, включались и выключались фары. «Наши! – решила я. – Они волнуются за нас и хотят помочь нам найти путь на свой аэродром». Я с облегчением подумала, что теперь-то доберемся до дому. Пойдем не отрываясь от дороги. Но тут я заметила глухую стену сплошной, быстро наползающей густой дымки с обильным снегопадом, прочно, намертво соединявшей низко несущиеся облака с землей. С горечью подумала я, как тяжела была эта зима для меня. Все она длится и длится, и кажется, не будет ей конца.
– Штурман, какой курс? – донесся до меня тревожный голос летчицы. – Смотри, что впереди творится.
– Я все вижу, а вот тебе следует глядеть только в приборы, – отозвалась я недовольно, – не то гробанемся…
Без тренировки вести самолет по приборам трудно и утомительно. Хочется взглянуть на линию горизонта, а ее нет, и опять смотришь на приборы. А стрелки приборов, едва отвлекся, разбегаются в разные стороны.
Без тренировки летчику ночью трудно. Тут занятость полная. Ориентироваться ночью тоже нелегко. Внизу чернота, населенные пункты затемнены, и только изредка то тут, то там покажутся загадочные светлячки – то ли костры, то ли пожары, то ли условные световые сигналы. Штурману надо полагаться на расчеты, а для этого строго выдерживается заданный режим полета. Но новичку сложно за всем уследить, и потому мне особенно трудно.
– Смотри только в приборы! – повторяю я и даю новый курс, поясняя, что пойдем к аэродрому штурмовиков. – Домой нам не пробиться…
О козырек разбивается снежная крупа. Ни зги не видать. Только светятся повисшие в темноте циферблаты приборов.
– Но как я сяду у штурмовиков? У них же нет ночного старта. Ни черта ведь не видно!
– Сядем, – нарочито бодро отвечаю я. – Там огромное поле. Да и перед парнями класс показать надо. Так что старайся, Анна.
Я стреляю из ракетницы во все стороны и тут же вижу свет. Нет, это не оптический обман, а действительно мигание приводного прожектора и вспышки разноцветных ракет.
– Аэродром, Анна! Держись!
Когда мы приземлились, зарулили и осмотрелись, то не увидели вокруг себя ничего. Ничего, кроме летящего косого снега, перемешанного с туманом и дождем. Я не спеша вылезла из кабины. Отошла к консоли крыла. Посмотрела на самолет. Он тоже устал и измучился. Мне захотелось его погладить.
– Как огонек над Данцигом? – встретил нас вопросом словоохотливый дежурный.
– Приличный.
– Я днем там был. Совсем взбесились гады! А вы не беспокойтесь за свою «стрекозу». Осмотрим, подправим и о вас в полк сообщим, чтобы не волновались. Завтракайте и заваливайтесь спать.
Я взмолилась:
– Не хочу есть. Поспать бы…
Утихшая было в борьбе с непогодой головная боль вернулась с еще большей силой. Меня не стали уговаривать, повезли отдыхать, а Анна отправилась с ватагой летчиков в столовую. Я уснула мгновенно, и не знаю, сколько бы еще проспала, если бы не стук в дверь.
– Вынужденные, подъем! Звонили из вашего полка, требуют…
Я вскочила, чувствуя себя преотлично. Путина была уже на аэродроме. Наша машина сияла чистотой. Механики залатали небольшие пробоины и хорошо помыли ее. К нашему полку везде относились хорошо. Это только поначалу посмеивались, не доверяя. Когда мы только прилетели на фронт, то парни со смеху помирали.
– Ты слыхал? – говорили они друг другу. – Женский полк…
– Да ну-у… Неужто весь из баб?
– Вот хохма!
А через восемь месяцев тяжелых боев нам гвардейское звание присвоили. Но это было давно, и мы уже успели привыкнуть к братскому отношению, к вниманию, и потому было странно видеть неулыбчивого капитана, который подошел к нам и официальным тоном потребовал мою карту и бортовой журнал.
– Зачем это вам? – капризно спросила я.
Желая сгладить неловкость, летчик, приглашавший нас на завтрак, сказал:
– Наш штурман полка Александр Ефимов. Он беспокоится, можно ли вас выпускать.
– Можно. – Я протянула планшет капитану Ефимову и не без кокетства сказала: – Проверяйте, товарищ штурман. Что вам угодно знать?
Наверное, мне не следовало было говорить с ним в подобном тоне.
– Прошу определить элементы разворота группы самолетов, – строго, как на экзамене, сказал он, – при данных истинной воздушной скорости самолета ведущего, угла крена ведущего, ширины строя…
Я уставилась на капитана: в своем ли он уме?
– Я группы не вожу. Мы в одиночку летаем.
– Хорошо… Вот вам задача на расчет элементов разворота одиночного самолета. – И выдал мне такую задачку, что я, заикаясь, пролепетала:
– Я… мы… Я это не проходила.
– Пройди здесь, – сказал он и быстро стал объяснять ее решение, тактично отведя меня в сторону от ребят. Взяв мой планшет, он проверил проложенный мною маршрут, попутно задавал вопросы о ветре, времени полета, о характерных ориентирах.
– Зачем это вам? – удивилась я. – Ведь мы такую ночь пережили! И не заблудились.
– Сейчас я отвечаю за вашу безопасность. Погода изменчива. Хочу быть спокоен за вас.
– Спасибо, капитан.
Мы летим домой. Настроение отличное. Ребята хорошо нас проводили. Я улыбаюсь сама себе. У Ани тоже, видно, хорошее настроение.
– Штурман, – спрашивает она, – а капитан зачем тебя в сторонку отвел?
– Много будешь знать, скоро состаришься.
– Ух, испугала! Я и так старуха. Мне уже двадцать четыре.
– И правда, – соглашаюсь я. – Старушка.
– Злой капитан? – не унимается Анна.
– Нет, заботливый. И если хочешь знать, мне он очень понравился.
– Где-нибудь встретитесь.
– А где? – Я почему-то вздохнула.
На аэродроме нас встретила механик Мотя Юродьева и сообщила, что не вернулось еще пять экипажей: Серебряковой – Павловой, Сыртлановой – Петкилевой, Юшиной – Лошмановой, Амосовой – Мяснянкиной, Рыжковой – Яковлевой. Мне стало страшно. Мгновенно вспомнилась ночь на 1 августа сорок третьего года, когда не вернулось четыре экипажа. В общежитии на нарах пустовало подряд восемь спальных мешков.
Не знаю, сколько времени прошло, но я вдруг услышала звук мотора. Сел самолет. По хвостовому номеру узнала: Рыжковой. А потом одна за другой сели еще три машины. Я ожила. Вылезла из кабины и побрела к командному пункту. Командир полка охрипшим голосом кричала в трубку, спрашивая все окрест лежащие аэродромы, нет ли у них нашего экипажа. Отовсюду поступали неутешительные сведения: нет!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
