– Бандит спускался вниз с одним из них на вытянутых руках и выбрался живым, но… что-то вызывает у меня сомнения чудодейственность этих рисунков.
– В общем-то, правильно. Можете смело выкидывать. К вам пришли не самые сильные и агрессивные Прозрачники. Леонид… этот бандит… их не боится, а вот вам стоит поберечься.
– Вы знакомы?
– Я знаю большинство выдающихся Меченых в этом городе. Леонид из таких. На мой взгляд, он вообще самый сильный оборотень Сосновска!
Настороженность Ласковина никуда не исчезла, но он все же продолжил рассказ.
…Сделка с Леонидом и стала причиной бунта. Тарасов расплатился с оборотнем двумя девчонками. Одна – сирота, прибилась к ним на прошлой неделе, а у второй был отец. И их просто отдали бандитам. Как рабынь. Вопреки желанию, насильно.
Несчастный отец возмутился, попытался сопротивляться, даже стрелял вдогон. Но Тарасов никого не желал слушать. Говорил о всеобщем благе, обещал остальным свободу. И пристрелил кинувшегося на него с кулаками родителя. Народный лидер оказался трусливым ублюдком, готовым жертвовать жизнями остальных.
Башня взорвалась. Результатом короткой кровавой схватки стала гибель Тарасова, его телохранителей, еще нескольких человек, а Ласковин возглавил общину…
– …и теперь мы хотели бы узнать ваши условия, – сказал Федор, стараясь сохранять невозмутимость. Удавалось с трудом. Слишком это все напоминало капитуляцию. – А также выставить свои требования…
– Думаю, я знаю, что вы хотите, и готов помочь решить любую вашу проблему, – улыбнулся Кардинал.
Захар вдруг ощутил себя маленькой пешкой. Фигурой, которую игрок двигает по полю, защищает или подставляет под удар, следуя одному ему ведомой стратегии. Они все разменные фигуры в шахматной партии Кардинала. И не важно, с какой ты стороны доски, тебе найдется место в его планах.
В сердце молнией полыхнула ненависть. Захар поймал взглядом спину Хмурого, представил, как выпускает когти и наотмашь бьет его под левую лопатку. Сразу. Наповал. И будь что будет…
Внезапно Кардинал резко оглянулся и нашел его взглядом. Черт! Что-то почувствовал?! Но как?! Похолодевший Захар постарался придать лицу невинное выражение. Дымов замер, прислушиваясь, и на лице мелькнула гримаса, как у человека, которому что-то почудилось. Недовольно дернув плечом, он отвернулся.
Только тогда Захар позволил себе выдохнуть. Проклятье, да это настоящий дьявол! Дьявол, а не человек!..
Глава 9.
В роли дичи
Деревенька пигмеев оказалась не настолько ужасна, как Артем себе вообразил. Но и не отель на Багамах с видом на море. Страшно грязно, сыро, тучи мух, кругом сплошная антисанитария и прочие ужасы единения с природой. Может, кому из «зеленых», активно сражающихся с цивилизацией, такая жизнь пришлась бы по вкусу, но Артем привык к иным порядкам. Даже после всего случившегося с городом и с ним самим.
Племя пигмеев жило обособленным мирком. Со своими законами и обычаями. Одна беда, Артему они так и оставались неизвестны. Его поселили в небольшой хижине на окраине деревни, дважды в день выпуская на улицу – на рассвете и на закате. Смысл ритуала оставался для него неясен. Если это было поклонение солнцу, то какое-то странное. Кроме него присутствовали трое сторожей с копьями и старик-шаман.
Он совершенно не помнил, как здесь оказался. Дубинка надолго его вырубила, и в себя Артем пришел уже в хижине. Даже воображение художника пасовало перед видением коротышек, волокущих его тело через джунгли.
Сидеть целыми днями в темноте скучно и утомительно, вынуждая искать себе занятие. Поначалу Артем просился наружу, но, получив болезненный удар тупым концом копья под дых, беспокоить стражей перестал. Понял, не дурак. Заодно прояснил свой статус. С туристами и дорогими гостями так не обращаются, а вот с пленниками…
Вдобавок ко всем бедам, кормили дикари из рук вон плохо. Артем и представить не мог, что вкус мяса и фруктов можно столь сильно испортить. Чтобы проглотить каждый кусок, приходилось выдерживать настоящее сражение с бунтующим желудком. Изнеженный цивилизацией, он категорически отказывался поверить, что это еда. Даже в своих скитаниях Артем питался лучше. И то не было каким-то особенным к нему отношением, изощренным садизмом. Лазовский видел, как сами пигмеи с удовольствием уплетали слипшиеся комки каши, жевали вяленое мясо и пили воду из грязных чаш. Гадость! Но голод притуплял брезгливость и заставлял забыть о разборчивости.
Иногда Артем подтягивался на руках и висел, выглядывая в окошко. Местные порядки предписывали размещать их под самой крышей. Странное дело, но хижины оказались нормальной высоты. Точно пигмеи строили на вырост. Или раньше были не столь мелкие, но отсутствие притока свежей крови сказалось на наследственности. Племя выродилось, а традиция строить, как в прежние времена, осталась.
Со своей позиции, кроме завешенного циновкой входа в соседнюю хижину, он мало что видел. Да и какую пользу можно извлечь из наблюдений за тем, как шаман часами сидит на бревнышке и пыхтит здоровенной трубкой или как одна из его жен растирает зерна в ступке? Все заняты, а до него нет никакого дела. Отчего в голове роятся сотни и тысячи мыслей, одна страшней другой. Перспективы на будущее совершенно неясные, и оставалось молить бога, чтобы пигмеи не были каннибалами. Вдруг пытаются его откормить, как домашнюю скотину?!
Измученный, он много и подолгу спал, и видел во сне свободу. Трава мягко пружинила под ногами, шелестела листва, и свежий ветер обдувал лицо. Не надо было сидеть внутри грязной клетушки, вдыхая вонючие ароматы деревни пигмеев.
Сладкие грезы.
Воля манила, но нельзя бежать просто так. Надо представлять – куда. Кроме Сосновска, Артем ничего не знал, да только где он, этот Сосновск?!
Но еще чаще Артем впадал в нечто вроде транса. Его сознание проваливалось в некое пограничное состояние и балансировало на грани полуяви-полубреда, соприкасалось с реальностью, в существовании которой он ничуть не сомневался. Лазовский наблюдал мозаику чужих видений. Дрожащих, пропадающих и снова появляющихся, но от того не менее зрелищных. Он встречал размытые тени огромных зданий, крепостей и штурмующих их несметных армий. Вожди вещали с каменных трибун, омерзительные чудовища бились друг с другом и с несомненно благородными героями.
Но во всем Артему постоянно чудился привкус лжи. Видения казались чересчур пафосными, величественными или даже гротескными. Так бы он изобразил сон. Мешанина чужих образов, потускневших со временем, но наполненных мощной энергетикой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
