Людовико поспешил обратно в Милан, чтобы предпринять еще одну попытку собрать средства. Здесь он произнес одну из своих знаменитых речей перед народом. Торжественная серьезность его выступления в сочетании с великодушием и благородной внешностью оратора произвели, согласно Джовио, большое впечатление на сограждан. Он говорил своим подданным, что он с радостью исполнял свой долг командующего армией и был бы совершенно этим доволен, если бы он был в положении Цезаря, которому не приходилось искать денег для своих солдат, ибо ему их доставляли из Рима. Более того, люди Цезаря были дисциплинированны, и ему не приходилось командовать иностранными наемниками.
Но Людовико уже упустил свой шанс. Пока он находился в Милане, к Тривульцио подошло давно ожидавшееся им подкрепление под командованием Ла Тремойля, на зловещей эмблеме которого были изображены окровавленный меч, факел и кнут. Его войска отличались отменной храбростью, кроме того, в его распоряжении находилась самая лучшая артиллерия Франции. Состояние миланских войск еще более ухудшалось с возникновением жестоких раздоров между итальянцами и швейцарцами, тогда как появление Лa Тремойля воодушевило французов. Обе враждующие стороны были заинтересованы в том, чтобы решающее сражение произошло как можно скорее, ибо Людовико видел, что его армия тает с каждым днем. Когда французы выдвинули к Новаре свою легкую кавалерию, она была отброшена назад стратиотами и итальянской конницей во главе с Галеаццо Сансеверино. Но дезертирство швейцарцев приобрело массовый характер. Последовавшая битва тем не менее проходила с переменным успехом, и французы были вынуждены отступить и отказаться от первоначального плана осады Новары.
Поведение швейцарцев лишило герцога последней надежды. В создавшейся ситуации четыре тысячи швейцарских воинов намеревались перейти на сторону французов, но их соотечественники из французской армии отказывались сражаться в одном строю с ними. Французы настаивали, чтобы швейцарцы и бургундцы, составлявшие наиболее боеспособные части в войске Моро, в обмен на гарантии безопасности выдали своего командующего. Те отклонили это предложение, заявив, однако, что если французы сумеют его узнать среди них, то смогут беспрепятственно захватить. Тщетно Людовико пытался уговорить их сражаться дальше. Они прорвались к нему и сообщили, что французы желают захватить его в плен, и он со смирением воспринял эту новость. В послании от французов было высказано предложение, что для самого герцога было бы лучше добровольно сдаться Людовику XII. Но пока Моро готовился отправиться во французский лагерь, швейцарцы, опасаясь лишиться своего вознаграждения, захватили его, пообещав в безопасности переправить его в Беллинцону. На следующее утро, десятого апреля, он был переодет в швейцарскую форму, волосы ему спрятали под шапку, а в руки дали пику. Когда отряды швейцарцев прошли в регулярном построении, французы не узнали герцога. Лa Тремойль мог бы силой заставить их выдать Людовико, но их соотечественники в его собственной армии заявили о своей готовности стать на их защиту. Остатки швейцарского войска заставили пройти в одну колону под копьем. В конце концов, герцога узнали по его бледному лицу, тучному телосложению и тем ни с чем не сравнимым признакам величия, которые нельзя скрыть даже солдатской одеждой. Говорят, что бальи[51] Дижона за 200 дукатов уговорил одного из швейцарцев указать на Моро. Тогда же был арестован и Галеаццо Сансеверино.
Пленение Моро было для Людовика XII событием более важным, чем выигранное сражение. Оно означало окончание войны. Герцог, решительно не желая встречаться с Тривульцио, сдался графу де Линьи, который торжественно провел его перед шеренгами швейцарцев. Когда его привели к Ла Тремойлю, тот выразил ему признательность за то, что его быстрая капитуляция избавила французов от столь многих хлопот. Тогда Моро напомнил об обещанном ему хорошем обращении со стороны Людовика XII. Однако Ла Тремойль ответил, что сам герцог сделал это обещание недействительным, попытавшись скрыться, хоты бы и против своей воли. Людовико был заключен в замке Новары. Гарнизон миланского замка легко прорвал осаду и оккупировал город, жители которого вскоре кричали: «Франция! Франция!» — с едва ли меньшим воодушевлением, чем несколькими днями ранее выкрикивали: «Моро! Моро!» Можно предположить, что столь внезапная перемена общественного мнения была оправдана как средство самозащиты, особенно после того, как Людовико и его любимчик Галеаццо Сансеверино проявили полную несостоятельность.
Семнадцатого апреля, после того как пленника снабдили необходимым гардеробом: по два костюма, расшитых золотом и серебром, и два шелковых костюма, парчовый головной убор и все остальное в соответствии с его рангом, Людовико отправился в путь. Вместе с ним выехал Галеаццо Сансеверино, который, не теряя времени даром, заключил собственное соглашение с французами. Он поступил на службу к Людовику XII, а затем получил весьма подходящую для него должность великого ловчего от следующего французского короля Франциска I. В Асти, городе французского короля, его жители, несмотря на протесты охраны, выкрикивали в лицо экс-герцогу «Mora il Moro» (Смерть Моро) и прочие оскорбления в его адрес. Он краснел и не мог сдержать слез. В Сузе, уже перед самым переходом через Альпы, он серьезно заболел и харкал кровью. Тривульцио послал для него носилки. При вступлении на территорию Франции он был встречен охраной короля и торжественно препровожден в Лион, куда он прибыл, в соответствии с указаниями Людовика, в сопровождении королевской гвардии, одетый в черное, верхом на муле. И хотя он пытался сохранить присутствие духа, по его постоянной дрожи было заметно, что он болен. Ему помогли сойти с мула и перенесли в замок. Незаметно для него король наблюдал за его прибытием из своего дворца.
С пятнадцатого мая герцог Милана почувствовал себя хуже, и казалось, дни его сочтены. Однако он выздоровел и на этот раз. Следующие четыре года он провел в замке Ли-Сен-Жорж в Берри. Вначале его лишили итальянской прислуги, но поскольку это ухудшило его состояние, ему позволили оставить его любимого камердинера Пьетро Франческо да Понтремоли и одного или двух слуг. Людовик XII заявил, что его содержание будет во всех отношениях почетным и что яства его будут достойны самого короля; «и кажется, что он нисколько не высказывает своего неудовольствия», — писал посол Феррары во Франции, который, без сомнения по приказу своего господина, проявлял к нему особый интерес. Людовико жаловался на досаждавшую ему наглость его охранников, королевских лучников, которые пытались его утешить, уверяя, что он еще вернет себе свое герцогство. Постепенно он становился все более уныл и подавлен. Он не ел ничего, кроме фруктов, но потреблял их в больших количествах. Когда он почувствовал недомогание, ему предоставили большую свободу, разрешив даже охотиться в сопровождении нескольких охранников. Этой привилегией он обязан вмешательству императора. Моро постоянно обращался к королю со своими планами и обещаниями, умоляя удостоить его аудиенции, но Людовик неизменно отказывал ему во встрече.
Асканио, попытавшийся спастись бегством, был захвачен венецианцами в окрестностях Пьяченцы. Они передали его французам, которые держали его в заключении в Бурже. В 1503 году его освободили, взяв с него обещание голосовать за кардинала д'Амбруаза на выборах Папы Римского. Он умер спустя два года от чумы.
Император не раз пытался добиться освобождения Людовико, но французский король не хотел и слышать об этом. Четырьмя годами позже герцога перевезли в Лош, где он получил большую свободу. В начале 1508 года он пытался бежать, подкупив одного из своих охранников. Его тайно вывезли из замка в повозке с сеном, но Людовико сбился с пути и вновь был схвачен; на самом деле, его шансы добраться от Луары до границы Франции были ничтожны. После неудачного побега условия его содержания стали значительно более суровыми. Его имя до сих пор можно видеть среди других надписей, вырезанных на стене его темницы в Лоше, где он скончался в мае того же года. Как обычно, возникли слухи о том, что он был отравлен. Место его захоронения не установлено точно. Пьетро Франческо да Потремоли сообщил Паоло Джовио, что Людовико, с его благородством и религиозностью, относился к превратностям своей судьбы со смирением, полагая, что сам Господь Бог послал ему это испытание за его прежние грехи, ведь человеческий разум не в силах постигнуть предначертания непостижимого рока. Здесь слышится неподражаемый голос Людовико, вечно занятого плетением своей словесной паутины, или, возможно, голос самого итальянского Ренессанса. Вспомним фразу Катарины Сфорца: «Ты не сможешь защитить свое государство словами». Подобным же образом экс-герцог в письме к Асканио, полагая, что его брат намного умнее его самого, просил дать совет, как ему добиться своего освобождения.
