С. Сэвидж-Рамбо была, по-видимому, готова к скепсису в отношении этих данных. Свою позицию она сформулировала в беседе с репортером одного научного журнала, который сказал ей: «Вам никогда не поверят». Сэвидж-Рамбо ответила: «Наука состоит не в том, чтобы добиваться результатов, в которые поверят люди. Она должна изучать явления, происходящие вовне, независимо от того, правдоподобны они или нет. Если бы я руководствовалась в своей работе тем, что считается „правдоподобным“, я бы никогда не узнала, что Канзи может вдруг самостоятельно овладеть языком, как люди, сможет так много понять и изобретет свои собственные грамматические правила, как сделали когда-то наши предки» (SAVAGE-RUMBAUGH, LEWIN 1994/2003 с. 176).
До недавнего времени считалось, что свойство продуктивности совершенно не характерно для естественных коммуникативных систем животных. Однако современные исследования видоспецифичной коммуникации диких шимпанзе свидетельствуют, что репертуар звуковых сигналов — не настолько закрытая система, как было принято думать. Не останавливаясь на этих данных (подробнее см. ЗОРИНА, ПОЛЕТАЕВА, РЕЗНИКОВА 1999/2002), упомянем, что так называемые долгие крики шимпанзе обнаруживают признаки продуктивности — последовательность элементов в них может меняться. Они состоят из ограниченного числа базовых элементов, которые могут комбинироваться по-разному в зависимости от ситуации и у разных животных, тем самым расширяя диапазон возможных сообщений (MITANI 1992; Hofmann, Fruth 1994).
Интересно упомянуть также, что спонтанное изобретение собственных слов отмечено и в процессе обучения попугая Алекса (Pepperberg 1999/2002), см. выше.
Однако следует еще раз подчеркнуть, что спонтанное расширение лексикона проявляется у всех обезьян лишь эпизодически, как тенденция, как отражение потенциальной способности к такому расширению, и не идет ни в какое сравнение с продуктивностью языка человека, которая обеспечивает закономерный и постоянный рост его лексикона, а главное, объема и разнообразия передаваемых сообщений.
Свойство перемещаемости
Перемещаемость — это одно из важнейших свойств языка человека, одно из его наиболее кардинальных отличий от коммуникативной системы животных, поэтому мы особенно подробно рассмотрим, насколько оно присуще языковому поведению шимпанзе.
Термином «перемещаемость» обозначают способность человеческой речи разделять во времени и пространстве событие и сообщение о нем. Как мы уже упоминали, коммуникативные сигналы животных отражают их сиюминутное состояние, это всегда сообщение о том, что происходит «здесь и сейчас». В отличие от животных, присущее языку человека свойство перемещаемости позволяет передавать весь комплекс возможных соотношений события и сообщения о нем во времени и пространстве: не только «здесь и сейчас», но также «там, прежде, потом». Это наиболее убедительное свидетельство способности к символизации, т. к. знаки употребляются в «отрыве» от обозначаемого реального предмета. Такое употребление знака свидетельствует о формировании и хранении в мозгу внутренних (мысленных) представлений об этом предмете.
Наличие свойства перемещаемости может проявляться в следующих способностях: наименование отсутствующего объекта, находящегося «там»; передача информации о прошлых («прежде») и будущих («потом») событиях; передача информации, которая может стать известной адресату только в результате употребления знаков.
Основу для указанных, довольно сложных проявлений свойства перемещаемости составляет более элементарная (базовая) когнитивная функция, которая позволяет использовать знаки в отсутствие обозначаемого объекта или события. Эта функция доступна экспериментальному изучению в контролируемых условиях и, как мы старались показать выше, ее наличие у человекообразных обезьян было многократно подтверждено: практически в каждом из языковых проектов имеются доказательства того, что они наделены такой способностью.
В дополнение к уже приведенным данным мы упомянем об экспериментальной проверке этого положения, которую предпринял Р. Футс (FOUTS ET AL. 1976) в начале 70-х гг. ХХ в. в специальных опытах с шимпанзе Элли.
Футс обратил внимание, что Элли понимает довольно много слов, и, воспользовавшись этим, научил его словесным названиям нескольких предметов. На следующем этапе Элли научили знакам амслена, соответствующим этим словам (т. е. связали слово и жест, или образовали ассоциацию между двумя знаками, относящимися к разным коммуникативным системам). Главная особенность данного этапа опытов состояла в том, что обозначаемых предметов при этом не показывали. В тесте обезьяне предъявляли новые предметы тех же категорий, что и использованные при обучении акустическим словам. Оказалось, что Элли правильно называл предметы с помощью жестов, как бы мысленно «переводя» их названия с устного английского на амслен.
По словам Футса, он не ставил задачи выяснить все потенциальные языковые способности шимпанзе в этом эксперименте. Однако он дает ответ на вопрос, достаточно ли развита способность шимпанзе к формированию «внутреннего представления» о языковом символе, для того чтобы перенести его затем на реальный физический предмет (референт). Подобная способность к «опосредованию словом» в кроссмодальном переносе имеется у людей.
По мнению Р. Футса, образование связи между акустическим словом и жестом и использование жестов в новой ситуации говорит о способности шимпанзе к инсайту, т. е. относится к проявлениям мышления. С ним нельзя не согласиться, причем, как представляется, здесь можно использовать и другие термины, которые более точно и конкретно описывают происходящие при этом когнитивные процессы. С нашей точки зрения, в этом опыте проявилась способность шимпанзе к совершению по крайней мере двух когнитивных операций, и первая из них — транзитивное заключение (см. выше, раздел «Операции логического вывода»). В данном случае Элли следовал представлению, что если А = Б и Б = В, то А = В: если некоторый предмет А обозначается словом Б, а слово Б сочетается с жестом В, то жест В соответствует и предмету А. При этом надо учесть, что в заключительном тесте обезьяне показывают не предмет А, использованный на первой стадии обучения, а относящийся к той же категории, но новый предмет А1. Следовательно, успешное выполнение этого теста требует еще и мысленной идентификации нового предмета как аналога использованного при обучении, что становится возможным благодаря второй когнитивной операции — операции обобщения. По нашим данным, подобный механизм лежит и в основе процесса символизации у ворон (ЗОРИНА И ДР. 2001; Смирнова 2000; Smirnova et al. 2000).
Таким образом, шимпанзе способны формировать ассоциации между акустическими словами и знаками амслена в отсутствие обозначаемых предметов и далее называть на амслене новые предметы тех же категорий, что были использованы при усвоении их словесных названий. Способность связывать знаки разных модальностей, относящиеся к одному и тому же предмету, действию или понятию (референту), обнаружена не только в этом опыте. У Канзи она спонтанно проявилась еще до того, как при выборе лексиграммы он стал слышать соответствующее слово. Мы уже упоминали самые первые его шаги в этом направлении, когда, например, услышав разговор сотрудников про драку Шермана с Остином, он нажал клавишу с лексиграммой «ОСТИН». Позднее он продемонстрировал эту связь в специальном тесте — в ответ на звучащее слово он практически безошибочно находил соответствующую лексиграмму.
Закономерно возник вопрос, могут ли «говорящие» обезьяны передавать информацию о расположении в пространстве отсутствующих в поле зрения предметов («там»).
О том, что в природе шимпанзе прекрасно ориентируются на весьма обширной территории, свидетельствуют многочисленные наблюдения этологов, начиная с первых работ Дж. Гудолл (см. ГУДОЛЛ 1992). «Когнитивная пространственная карта» шимпанзе содержит не только план местности, но обогащена и временной информацией — они знают, когда и где должны поспевать определенные фрукты, и перемещаются по территории, руководствуясь этой информацией. Неоднократно предпринимались попытки исследовать, каким образом в природных сообществах налажена передача информации о местонахождении источника корма, известном одной из обезьян. Этому посвящены классические работы Э. Мензела (MENZEL 1979), однако ответить на этот вопрос пока не удалось. Есть данные о способности диких бонобо поддерживать связь друг с другом криками, а также путем маркировки маршрутов пучками травы и сломанными ветками. Они прибегают к этому способу, переходя с места на место отдельными группами, и вечером сходятся в одном месте. Во время своего путешествия в Заир С. Сэвидж-Рамбо также обнаружила, что бонобо при передвижении по лесу аккуратно обрывают ветки одного и того же растения до и после пересечения тропы, словно помечая путь следующей за ними группе. Она нашла 96 мест с обломанными ветками — все они, за небольшим исключением, отмечали движение групп бонобо. В целом же вопрос о способах передачи подобной информации продолжает оставаться открытым для анализа (подробнее см. ПАНОВ 1980, 2005; РЕЗНИКОВА 2005).
