А рядом, к аналогичным заставам, подступились и иные полки. И везде было тоже самое. Стрельцы, конечно, были не лучшими войсками, однако, на фоне того сброда немотивированного даже они умудрились блеснуть.
Растащив телеги войска вошли в город.
Опять-таки — неспешно.
При столь невысоком уровне выучки и организации войска что-то быстро и слажено делать не представлялось возможным. Даже в томных грезах и влажных мечтах.
Начали продвигаться по улицам, стараясь как можно скорее добраться до кремля. Встревая то тут, то там в мелкие стычки уличных боев. Где-то, где бунтовщики успевали как-то отгородиться теми же повозками, затевали перестрелку. Где-то, ежели позволяли обстоятельства, давили массой, выхватив сабли или бердыши. Все-таки мотивация у стрельцов была в данном конкретном бою дай Боже. Они прекрасно понимали, что чем лучше себя покажут, тем больше надежды на прощение царем.
И продвигались.
Довольно быстро продвигались.
В конце концов у Софьи под рукой имелось всего тысячи полторы разнообразного сброда, собранного с бору по сосенке. Причем, далеко не самого мотивированного стоять на смерть. Тут имелись и отряды казаков, и дезертиры, собранные в ватажки, и бедные помещики, и даже отдельные литовские да татарские отряды.
Без потерь, ясное дело, не обходилось. Однако решительное численное преимущество и невероятная пропасть в мотивации делали свое дело. Раз за разом неприятель отходил под ударами стрельцов. Бежал считай.
Так до кремля и дошли.
До его закрытых ворот.
Здесь Гордону пришлось выкатывать уже свою полевую артиллерию. Легкую. Представленную пушками в калибре от 1 фунта до 3. Готовясь вдумчиво выбивать ворота, а потом прорываться. Он был уверен, что за воротами уже возводят подковообразные баррикады, где их встретят и стрельцам придется знатно умыться кровью. Но…
Ворота неожиданно открылись.
И перед глазами царских войск предстала неожиданная картина…
Боярское ополчение, собранное по типу отряда Лопухиных, присоединившихся, кстати, к войску их открыло. Небольшое, но все ладно упакованное хотя бы в кольчуги. Но в основном в более достойные доспехи. Все в крови стояло. А за ними — поле битвы и какие-то элементы так и не возведенной подковообразной баррикады. Порубили они бунтовщиков, что их обороняли.
— Это как понимать? — спросил выехавший вперед Патрик Гордон.
— Мы, как узнали, — произнес Василий Васильевич Долгоруков, выехавший навстречу, — что есть надежда подавить бунт, сразу подняли верных людей и повели их на Москву. Дабы решительным наскоком не дать бунтовщикам в кремле запереться. Это ведь надолго было бы.
— Наскоком?
— Да. На конях, сбив заслоны ворвались в кремль. Атаковав с первыми вашими залпами. Вот и не успели они все ворота закрыть. Проскочили. Сошлись накоротке, на белом оружие. А потом, — он неопределенно махнул рукой, указывая на «мелко нашинкованный винегрет» из тех, кто еще утром бродил ватажками по городу, чувствуя себя хозяином в городе.
Алексей, слышавший этот разговор издали, усмехнулся. И скосился на Ромодановского. Тот же почтенно кивнул. Дескать, так все и было…
Появление именно этого Долгорукова здесь в такой роли оказалось пусть и неожиданно, но вполне предсказуемо. Человек Василий Васильевич был прямой как шпала и бесхитростный, а потому почти что наверняка не посвященный в тайные дела его рода и клана. Просто потому, что иначе разболтал бы. Или того хуже — встал бы на дыбы, все сорвав. И уж к кому-кому, а к нему претензий просто быть не могло.
Тем более в таком деле.
Он ведь и без всяких игр вот так мог поступить, презрев интересами рода и клана. Другое дело, что людей он вел выставленных теми, к кому у того же Алексея хватало вопросов. И если бы эти мутные деятели сами появились, то это могло бы вызвать недоразумения, вплоть до открытия огня до переговоров. А тут… оптимальный кандидат.
Да, чуть позже этих… хм… дельцов тоже обнаружили. Так же, в праотеческой броне. Тут же. В кремле. У некоторых даже кровь на саблях имелась. Явно поучаствовали в вырезании тех, кого еще совсем недавно считали соратниками. Но это случилось, когда уже произошла «встреча на Эльбе» и стороны прояснили свои позиции…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Кремль был зачищен от большинства защитников. Поэтому стрельцы спокойной вошли в него и подступили к царским палатам. Но они оказались запертыми крепко накрепко. А изнутри на требования открыть никто не отвечал. Словно вымерли все. Так что пришлось вдумчиво выбивать двери, подпертые изнутри мебелью.
Хотели уже пальнуть из пушек малых калибров, но Ромодановский от того уберег. Указав на то, что, раскурочив царские палаты, славы не снискать. Да и куда супостатам теперь деваться?
Поэтому стрельцы аккуратно выломали дверь. Точнее вынули. Просто поддели и сняли с петель, нанеся минимальный вред убранству. Потом также осторожно разобрали импровизированную баррикаду за дверью.
Хлынули внутрь по пустым помещениям.
И, войдя в Грановитую палату, остановились в нерешительности. Потому как внутри нее находились трупы. Все Милославские, включая старших сестер Петра. А также несколько иных представителей клана, которыми, решили пожертвовать. Очень, надо сказать, немногочисленных и далеко не самыми ценными.
Софья же сидела на троне, держа в мертвой руке письмо.
— Стоять! — рявкнул Алексей, когда узнал о том. — Все вон! Не топчитесь тут!
Большинство лишних людей вышло.
Самые влиятельные остались стоять у двери, наблюдая за тем, как царевич осматривается. То к одному трупу подойдет, что-то посмотрит, то к другому. И иногда делая что-то совсем непонятное.
Впрочем, его никто не одергивал.
Наконец, он остановился в центре палаты и посмотрел на наблюдателей. И произнес:
— Пришли однажды родственники хоронить бабульку. И спросили — а от чего она умерла? Да грибами отравилась. А чего такая синяя? Так есть не хотела.
И сказал, и замолчал, в упор глядя на этих людей.
Ромодановский сдавленно хрюкнул, не ожидая в такой напряженной ситуации подобной шутки. Кто-то не выразил никакой реакции. А у кого-то и щека задергалась.
Чуть помедлив и подумав, царевич пошел к Софье.
Взял письмо.
Развернул.
Пробежался по строкам.
И смешливо фыркнул, потому как внутри был текст в духе «Простите меня дуру грешную… позора и стыда свое не перенесла…» и так далее. Бред в общем. Но удобный. Поэтому он бросил письмо на колени тети и вышел на свежий воздух.
Чуть погодя к нему подошел князь-кесарь. Молча подошел и встал рядом, ожидая начала разговора.
— Ну и зачем? — тихо спросил царевич.
— Как и уговаривались.
— Мы разве об этом уговаривались? Что за вздор? Да и это… кому их поручили убить? Что за бездари? Тела лежат не естественно. На многих следы борьбы. Софья так и вообще удушена. Ссылаясь на жару их надо срочно хоронить, чтобы любопытные глаза ничего не заметили. А тебе надобно все ПРАВИЛЬНО расследовать. Пусть… я не знаю, закрылись и печь растопили, не открывая задвижек, дабы угореть.
— Ты так об этом спокойно говоришь?
— А как мне говорить? Заливаясь слезами горючими или заходясь радостным хохотом? Я по твоему дурной совсем? А так… да… хотел бы я взглянуть в глаза тем, кто вливал в рот яд этим женщинам. Там ведь не все действительно повинны смерти. И тем более девочкам дядьки Иоанна. Их же, окромя Софьи, использовали. Разве нет? Молчишь? Как обычно — наказание невиновных и награждение непричастных. Не удивлюсь, если это делали те, кто на самом деле были творцами сего бунта. Но… что сделано, то сделано. В конце концов вы сами отсекли себе пути к отступлению. У вас не осталось никого кроме нас с отцом и тети Наташи.
— Теперь на власть государя никто покушаться не сможет.
Алексей остро взглянул на князя-кесаря. Хотел сказать гадость, но сдержался и произнес другое:
— Повторюсь — постарайся вдумчиво подойти к этому делу. Чтобы все не выглядело шитым белыми нитками как это откровенно дебильная инсценировка. Дебил — это человек, слабой выраженностью умственной отсталости. — сразу пояснил он. — Хлеще было бы, если бы вы попытались выдать за самоубийство тела с десятками ножевых ран, в спину.
