своим вызывающе дерзким и даже агрессивным поведением в адрес уголовных элементов, которые подкатывали к нашему столу с целью получения автографа. Люди тогда в «Пекине» сидели стремные, с недвусмысленно киллерскими и злобными рожами, но Жанна их не боялась, в автографах отказывала и вообще посылала их куда подальше в самой резкой форме. Парни и дядьки в ответ морщились недобро, но отваливали к своим столам и пулями нас не дырявили, хотя могли бы и дырявить.
Впоследствии я долго дружил с Жанной Хасановной, пока однажды, уже под конец нулевых, мы не разругались с ней в отеле «Астория» в Санкт-Петербурге. Как-то раз я пришел проведать ее вместе с моей тогдашней девушкой Аней. Там был и гитарист, который работал с Жанной. Вдруг она стала ссориться с гитаристом.
Тем временем в номер вошел официант с подносом, он принес нам заказанный чай (всех мучила жажда). Услышав, что разговор идет на повышенных тонах, официант растерянно застыл в предбаннике с подносом в руках – видимо, он не знал, как ему поступить. В какой-то момент Жанна увидела этого обездвиженного смущением официанта, и ее гнев обрушился на его голову. Она заявила, что он собирался якобы подслушивать.
Я заступился за официанта и тем навлек на себя гнев царственной персоны. На следующий день Жанна передала мне так называемый завертыш – пакетик, в котором было собрано всё, что осталось от моего недолгого пребывания в ее гостиничном номере: несколько сигаретных окурков, кусочек недоеденного торта, кожура от мандарина, смятая салфетка…
Так прервалась моя дружба с зачарованным соловьем русского рока. Жаль: вообще-то Агузарова – человек очень хороший и наделена к тому же ярко выраженными телепатическими способностями, которыми она меня нередко поражала до глубины души.
Помню, в середине нулевых как-то раз я прилетел в Москву из Тель-Авива в подавленном состоянии: в Израиле мне диагностировали глаукому. В тот же вечер зашла Агузарова:
– Вы чего-то грустный. У вас глаукома? – спросила она чуть ли не с порога. О моем диагнозе в Москве еще никто не знал. Да и вообще об этом тогда никто не знал.
Ах эти желтые ботинки
Из тонкой кожи лодочки,
Они бегут по Сретенке домой…
Но вернемся в домик посланника, тем более что пишу я эти строки, сидя на диване в гипермаркете «Икеа» летним вечером 2017 года. Здесь мы с моей прекрасной подругой Ксюшенькой купили корзинку, тарелку, картонку, но не маленькую собачонку.
После Агузаровой в ходе импровизированного концерта выступил пухловатый юноша с радостным – даже, я бы сказал, сияющим лицом. Это был Владик Мамышев-Монро, которого я тогда увидел впервые. Он спел роскошно. Конечно же, главным его хитом всегда была песня «Гремит январская вьюга…». Все разрыдались, но одновременно возрадовались. Тут поднялся Гор Чахал и тоже запел. Третий вокалист оказался достоин предшествующих певчих птиц. Гор поет превосходно. Вообще-то он страдает сильным заиканием, но на пение это не распространяется.
Публика была тронута и потрясена, но неожиданно всех выступавших затмила жена посланника Магнуса. Она оказалась исландкой, и она настолько гениально спела нам песни своей холодной родины, что всех властно унесло к суровым берегам далекого острова, затерянного в Атлантическом океане, где потомки рыжебородых викингов смирили свой буйный нрав в туманах, предчувствиях, грезах, в бесстрашном отчаянии глядя в глаза троллей, в зеленые глаза фей, в изумрудные глаза обитателей горячих озер: там есть такие дороги, по которым нельзя пройти до конца, не потеряв рассудка. Там случаются ветры, рассказывающие сказки более чем странные: о ботинке, наполненном кровью, который некий святой водрузил на свою голову и так пронес с одного края острова до другого края. О трех минутах в Царствии Небесном: пока длятся эти три минуты, в Юдоли Земных Скорбей проходят века, обрушиваются царства, великие города обращаются в прах…
Достойно отпраздновал свое двадцатишестилетие Сергей Александрович Ануфриев, благородный старший инспектор «Медицинской герменевтики», почетный председатель Клуба Авангардистов (Клава), основатель и родоначальник множества художественных течений, отважный нейропроходец и экспериментатор, также известный в различных кругах и городах под кличками Дядя, Оболтус, Ебаный и Максим Аронович.
После праздника мы вернулись ко мне на Речной. Грибы всё еще держали нас. Мы с Оболтусом даже ухитрились написать на шлейфе кусок из главы «Смоленск» для романа «Мифогенная любовь каст», где свирепый Карлсон сносит своим пропеллером лихие головы гусей-лебедей… Потом, уже глубокой ночью, пришел Лейдер. В тапках и в какой-то дедовской телогрейке-поддевке он сидел и читал нам вслух какую-то книгу. Под это равномерное, убаюкивающее чтение мы, трое отважных грибоедов, погрузились в сон, рухнув в скрипучие кресла и диваны моей речновокзальной обители.
Через пару дней после этого знаменательного Дня Рождения старшие инспектора МГ вылетели в Дюссельдорф. Там должна была состояться выставка «Медгерменевтики» – та самая, о которой мы договорились с Юргеном Хартеном в необычный весенний день 1989 года.
Глава одиннадцатая
Язык
Говоря о формировании философского и терминологического языка МГ (в те времена я написал бы не «философский язык», а «дискурсивный инструментарий»), должен сказать, что здесь не обошлось без влияния многих философов, которые интенсивно читались и обсуждались тогда в нашем кругу, но прежде прочих следует назвать Жиля Делёза и Феликса Гваттари, в особенности их совместный труд «Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения» – с этим текстом мне случилось войти в загадочно-интимные отношения наподобие кровного родства, и произошло это «братание с текстом» в результате приключения, о котором сейчас расскажу.
Летом восемьдесят восьмого года мой друг философ Миша Рыклин дал мне почитать свой только что законченный перевод «Анти-Эдипа» на русский язык – текст был перепечатан на пишущей машинке (еще длилась светлая докомпьютерная эпоха) и я с удовольствием читал это великолепное сочинение, валяясь на кровати в промежутках между другими формами времяпрепровождения.
Тогда я уже перестал пользоваться услугами метро, а поскольку на такси у меня, как правило, не хватало денег, я часто добирался из центра до своего дома с помощью троллейбусов и автобусов. У метро «Сокол» (именно возле этой станции метро поезд часто останавливался в туннеле по каким-то причинам, что спровоцировало во мне приступы клаустрофобии, которая и привела к отказу от метрополитена) требовалось делать пересадку с дребезгливого и тяжеловесного троллейбуса на расхлябанный легкокрылый автобус. То есть следовало выйти из троллейбуса (говорят, только СССР и Шотландия могли похвастаться этим видом транспорта) и пройти несколько метров до автобусной остановки.
Одним прекрасным теплым днем я ехал этим путем. Выйдя из троллейбуса, направился к автобусной остановке, и тут меня
