Вариант с наследством тоже не имел под собой весомых оснований. Денег у Свиридова и так куры не клюют. Брать проблемного подростка на воспитание ради пары акций и клочка земли у чёрта на куличках — глупо.
Теперь понимаю, моим новым папочкой двигало непреодолимое чувство вины. Поэтому он никогда на мне не срывался, даже когда я переходил все границы. Поэтому ценой неимоверных усилий вытащил из-за решётки, а я, дурак, подумал, что обрёл семью. Осталось разобраться, за что именно мой новый родитель так себя винит?
Этот вопрос вынуждает остановиться. Ворвись я на кухню прямо сейчас — никогда не узна́ю правды!
— Ты коришь себя за то, что не забрал Саву сразу? Думаешь, Ветров не простит тебе, что провёл столько лет в детском доме?
Нана, как чувствует, озвучивает мои догадки. Я даже улыбаюсь. Глупости! Свиридов мне ничего не должен, напротив, своим решением оформить опеку, он, сам того не ведая, сделал меня счастливым!
— Нет.
Слишком грубо обрывает мои надежды старик. Голос, безжизненный, пускающий по телу колкую дрожь, сменяется нездоровым смехом. Он не оставляет сомнений: за этим «нет» спрятана чертовски тяжёлая правда.
Я оказался к ней не готов.
— За то, что своими руками сделал из Ветрова сироту. Это я виноват в смерти его родителей. Я!
Взрывной волной признание Свиридова сносит с ног. Жадно хватая ртом едкий воздух, прислоняюсь спиной к стене. Ничего не чувствую. Ничему не хочу верить! Это неправда! Я всё не так понял! Я, мать его, просто ослышался!
Понимаю, что должен всё расставить все точки на i, ворваться на кухню и потребовать у Свиридова объяснений. Но тело не слушается! Оно онемело. И только слёзы потоками лавы обжигают щёки. Пошла к лешему такая правда!
— В ту ночь в салоне твоего автомобиля пахло гарью.
Сквозь вакуум неверия прорывается голос Наны. Она всё знала. Мне соврала, что не помнит. А сама в очередной раз выбрала отца…
До хруста сжимаю челюсть, пытаюсь остановить поток боли, но та множится с каждым мгновением. Не знаю, где черпаю силы, но делаю шаг, потом второй и останавливаюсь в нескольких метрах от девчонки.
— Ты убил их? — спрашивает она тихо, будто боится накликать беду.
Всё, что хочу, — взглянуть ей в глаза, но, как назло, Марьяна стоит ко мне спиной. Зато Свиридов, не моргая, смотрит в душу, своим кивком разрывая её в клочья. Наверно ждёт, когда сорвусь, когда выбью из него дух и навеки отправлю в преисподнюю. Там ему самое место! Но я лишь безмолвно пячусь. Как от чумы. Как от прокажённого больного. Радуюсь, что Нана меня не видит: отчаяния в её взгляде меня добьёт.
Понимаю, что не прощу Свиридова. Никогда. Ни за что! Отомщу. Раздавлю. Уничтожу. Но не сегодня. Не при Марьяне. Не тогда, когда ей снова придётся выбирать. Не меня.
Я не помню, как спускаюсь во двор. Не отдаю себе отчёта в том, куда иду. Перед глазами лицо Свиридова и его невыносимое признание. Я не знаю, как с этим жить.
На всю улицу ору «Нана!».
Горло саднит от слёз и режет от бессилия.
«Нана!»
На меня косятся, показывают пальцем, самые сердобольные лезут с вопросами, но я продолжаю рвать глотку.
«Нана!»
Мне как никогда нужен её свет. Но это больше так не работает! Отныне моя темнота беспробудная и вечная. В ней нет места любви и больше никогда не будет…
Багровая луна своим зловещим сиянием играет тенями на гнилых покрышках, мутными отблесками пробегая по моим сжатым в кулаки ладоням и обессиленно застревая среди хлама, беспорядочно раскиданного в углу. Воздух пропитан заплесневелой сыростью и настолько спёртый, что каждый вдох — это ничтожная попытка скинуть колючую проволоку с лёгких. Впрочем, воздух здесь ни при чём. Уже третьи сутки я не могу нормально дышать, здраво рассуждать и, вообще, мало напоминаю человека.
Почти не чувствую тела. Оно превратилось в камень. Стало тяжёлым и неподъёмным. Но самое страшное, я не слышу биения собственного сердца. Его больше нет. Разбито, списано в утиль, восстановлению не подлежит.
Насквозь продрогший, голодный, грязный, я всё ещё преисполнен болью и желанием отомстить. Моё счастливое детство в окружении любящих родителей с лёгкой руки Свиридова обратилось в пыль. Разве такое забывают? Сидеть здесь, в полуразрушенном сарае, в одиночестве, пожалуй, лучший исход для подонка. Иначе за себя не ручаюсь. Иначе буду бить по самому больному.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Снова вою. Тихо. Утробно. Чтоб не нашли. Озябшими пальцами закрываю лицо. Да только это ничуть не спасает. И если, глядя в ночную пустоту, я скорблю о своей семье, то, прикрывая глаза, вижу Нану. Мою нежную девочку. Смелую. Сильную. Стойкую. Я знаю, как ей больно. Чувствую, как страшно сейчас одной. Уверен, она проклинает меня за трусость и по праву называет предателем. Пусть так. Я не могу вернуться, не причинив ещё больших страданий её и без того надломленному сердцу.
Кто-то скажет: я слабый. Вероятно, недостоин любви. Но честно, мне всё равно. Я потерялся во времени и пространстве. Меня нет. Меня, в принципе, не должно́ было быть.
— Ветер, сукин сын! Вот ты где! — осипший голос Федьки рябью растекается по темноте и тут же сменяется отрывистым свистом. — Рыжий, я нашёл его.
На плечи падает чья-то куртка, пропитанная чужим теплом и запахом дешёвого дезодоранта. Перед глазами мелькает ослепляющий свет фонаря. Пацаны что-то спрашивают, требуют ответа, пытаются меня растрясти. Ссорятся между собой, не понимая, почему я в таком состоянии. А потом садятся рядом, по обе стороны от меня. Пытаются отогреть и молчат. Знают, что я всё расскажу, когда придёт время, и обязательно помогут без лишних слов.
