— Понимаешь, Селия, — стала я виновато оправдываться. — Она уронила игрушку, и я просто подошла подать ее.
Селия выпрямилась и повернулась ко мне.
— Если ей позволить, она будет играть все время, — прервала она меня. — Но тебе нужно работать, я уверена.
Я была уничтожена. Маленькая, незначительная Селия, ставшая как будто выше ростом от сознания своей материнской власти, делала мне выговор, как нерадивой служанке.
— Конечно, — сказала я и улыбнулась, как идиотка. — Конечно. — Я повернулась на каблуках и пошла через террасу к открытому окну моей конторы, где на столе ждали меня десятки бумаг. На всем протяжении этого пути я чувствовала на себе безучастный взгляд Селии.
Думаю, мне это послужило хорошим уроком. Но Джулия притягивала меня. Правда, совсем немного. Когда ночью до меня случайно доносился ее крик, я только крепче засыпала в глубоком удовлетворении, что это не мне надо спешить к ней. Или, когда она капризничала целый день, и Селия пропускала ужин либо чай, так как бывала занята в детской, — я не чувствовала потребности помочь ей. Но если погода была хорошей, я видела на террасе ее взбрыкивающие ножки и слышала ее довольное «гу-гу», тогда я выскальзывала на террасу, как тайный влюбленный, и тискала ее пухлые ладошки и ступни.
Я выучилась осторожности. Селии больше никогда не удавалось застать меня у колыбельки. Но однажды они с Гарри уехали в Чичестер выбрать новые обои для детской, а мама прилегла отдохнуть после обеда, чувствуя себя нехорошо из-за жары, так что мне удалось провести восхитительные полчаса, наполненные смехом и игрой с ребенком, то исчезая, то вновь появляясь из-за полога, как будто по волшебству, и заставляя малышку даже булькать от смеха.
Как и следовало ожидать, я устала от игры гораздо раньше, чем она. Кроме того, мне нужно было торопиться в деревню, чтобы повидать кузнеца. Девчушка улыбнулась, когда я наклонилась попрощаться с ней, но едва я исчезла из виду, как она разразилась таким отчаянным воплем протеста, что ее няня в панике выскочила из дому.
— Теперь ее долго не успокоить, — сказала няня, глядя на меня с неудовольствием. — Она слишком уж разыгралась.
— Это моя вина, — призналась я. — Как бы нам ее угомонить?
— Мне придется покачать девочку, — недовольно поворчала няня. — Движение коляски убаюкивает ее.
— Мне все равно нужно ехать в деревню, — предложила я. — Может быть, она заснет в коляске?
Лицо няни озарилось радостью в предвкушении прогулки в моем нарядном экипаже, и она бросилась в дом надеть чепчик и захватить дополнительную шаль для Джулии.
Я была права. Едва ее вынули из кроватки, Джулия замолчала и тут же возобновила свои довольные «гу-гу». А когда мы неторопливо покатили по залитой солнцем аллее и блики солнечного света заиграли на наших лицах, она замахала ручками, приветствуя ветерок, звук цокающих копыт и всю яркость, красоту и великолепие мира.
Я спустилась по мосту через Фенни.
— Это — Фенни, — торжественно сказала я. — Когда ты вырастешь и станешь большой девочкой, я покажу тебе, как ловить форель. Твой папа может научить тебя ловить рыбу удочкой, как подобает настоящей леди, но я зато обучу тебя рыбной ловле, принятой у деревенских ребятишек.
Малышка сияла в ответ, будто понимала каждое слово. И я сияла точно так же. Затем я подала знак лошади, и мы отправились по солнечной дороге к Экру.
— Вон там заливные луга, — рассказывала я Джулии, указывая направо кнутом, — они отдыхают в этом году. Я думаю, что им нужно отдыхать каждые три года, и пусть на них растет одна трава, а твой папа считает, что каждые пять лет. Когда ты вырастешь, ты сможешь рассудить нас.
Крохотный чепец у Джулии понимающе закивал. Я думаю, что она отзывалась на нотки любви, звучащие в моем голосе, и чувствовала мою растушую к ней нежность.
Примерно полдюжины людей стояли вокруг кузницы, когда мы подъехали. Женщины тут же столпились вокруг нас, разглядывая малышку и ее великолепное одеяние. Я бросила поводья кузнецу, который вышел из кузницы, вытирая руки о кожаный фартук, и осторожно передала ребенка женщинам.
Они сейчас же принялись кудахтать над Джулией, как восхищенные наседки; они трогали ее кружевные юбочки, восхищались гладкостью ее кожи, голубизной глаз и великолепием белоснежной одежды. И все чуть ли не выстроились в очередь, чтобы каждая могла потрогать это чудо.
Когда я закончила свои дела с кузнецом, Джулия уже почти достигла конца этой очереди, слегка перепачканная, но передаваемая с рук на руки словно драгоценная реликвия.
— Ее следует переодеть прежде, чем леди Лейси вернется домой, — сокрушенно сказала я няне, заметив, что кружева на маленьком платьице девочки стали серыми, там где их касались руки с навсегда въевшейся в них грязью.
— Уж, разумеется, — строго ответила няня. — Леди Лейси никогда не берет ее в деревню и не позволяет этим людям касаться ее.
Я остро взглянула на нее.
— Ей никто не причинил бы вреда, — ровно ответила я. — Правда, малышка? А эти люди будут принадлежать тебе, как сейчас они принадлежат мне. И это на деньги, заработанные их трудом, цветет наш Вайдекр. А грязные они потому, что не могут, как мы, принимать каждый день ванну и носить чистую одежду. Но ты всегда должна быть готова улыбнуться им, крошка. Вы зависите друг от друга.
Дальше мы ехали в молчании, наслаждаясь ветерком, овевающим лица, и я тщательно следила за дорогой, чтобы, не дай Бог, ни один камешек не попался на нашем пути. Я так увлеченно наблюдала за этим, что не услышала шум приближающегося экипажа. И когда я вдруг увидела их в двух шагах от нас, я чуть не подпрыгнула, как преступник, застигнутый на месте преступления. Наша фамильная карета, в которой сидели Гарри и Селия, уже поворачивала к въездным воротам; еще секунда, и мы оказались бы дома раньше их. А сейчас Селия, выглядывавшая из окошка, прекрасно видела мою двуколку, подъезжающую со стороны Экра, и сидящих в ней няню и ребенка.
Наши глаза встретились, и я убедилась, что она в высшей степени разгневана. Ее можно было понять. Я почувствовала себя такой виноватой, что у меня даже появилась резь в животе. Такого страха я не испытывала с детства, когда мне, бывало, приходилось навлечь на себя сильный гнев отца. Я даже не думала, что Селия может так сердиться. Но действительно, взять без разрешения ребенка на прогулку и даже отвезти его в деревню, — поступок был, конечно, вызывающим.
Я не слишком торопилась следовать за их экипажем, и когда мы подъехали, разгневанной матери нигде не было видно. Няня унесла Джулию в дом скорее переодеваться, а я, отдав поводья конюху, пошла к главному входу. Селия ждала меня в холле. Гарри, видимо, по ее просьбе, отсутствовал.
Я повернулась к зеркалу над камином и сняла шляпку.
— Какой чудесный сегодня день! — легкомысленным тоном объявила я. — Ваша поездка в Чичестер была удачной? Или же придется посылать за обоями в Лондон?
Селия ничего не ответила. Мне пришлось обернуться к ней. Она все еще стояла посреди комнаты, глядя на меня со странным выражением.
— Я вынуждена просить тебя никогда не брать Джулию на прогулку без моего разрешения, — ровным голосом произнесла она, совершенно игнорируя мои вопросы.
Я стояла молча.
— Должна тебе напомнить: Гарри и я решили, что Джулии не следует кататься ни в двуколке, ни в любом другом открытом экипаже, — продолжала она. — Мы, ее родители, считаем это небезопасным.
— Но, помилуй, Селия, — попробовала возразить я, — это совершенно безопасно. У меня самая спокойная лошадь в конюшне, я сама ее тренировала. Я взяла Джулию прокатиться, потому что она никак не успокаивалась на террасе.
Селия молча смотрела на меня. Она смотрела так, будто я была неким препятствием на ее пути, которое следует либо преодолеть, либо уничтожить.
— Мы с Гарри не позволяем катать Джулию в открытом экипаже, независимо от того, какая лошадь в него запряжена, — медленно повторила она, как будто разъясняя что-то тупоумному ребенку. — Далее, я не хочу, чтобы Джулию брали из коляски и увозили из дома или, тем более, из поместья, без моего особого разрешения.
