Донья Эрмоса и донья Аврора не понимали происходящего, бокалы их стояли нетронутыми: у них не хватало духа поднести их к губам под звуки этих тостов.
Дон Мигель выглядел очень оживленным: он делал знаки Соломону и Санта-Каломе, аплодировал Гарригосу, улыбался донье Мануэле, посылал цветок донье Августине, конфетку донье Мерседес и т.д. Заметив, что бокалы его дам не тронуты, он нагнулся к ним и шепнул, улыбаясь:
— Надо пить!
— Ни за что! — воскликнула донья Эрмоса с таким негодованием и достоинством, что ей бы позавидовала любая королева.
Дон Мигель не произнес ни слова, а донья Аврора выпила, подчиняясь его желанию.
— Сеньора, — сказала она, — пейте, пейте только со мной, пусть эти кабальеро чокаются за что им угодно, мы с вами будем пить за наших друзей. Смотрите, донья Эрмоса, Мануэла делает вам знак.
Действительно, девушка с конца стола приветливо приподняла свой бокал в сторону молодой вдовы, сопровождая этот милый жест очаровательной улыбкой.
Донья Эрмоса отвечала ей тем же.
— Сеньоры, — возгласил дон Мариньо, не сводивший глаз с доньи Эрмосы, — за здравие великого героя Америки, за его бессмертную дочь! За гибель всех диких унитариев, будь они еретики или католики! И за красавиц аргентинской республики! — добавил он, устремив многозначительный, страстный взгляд на молодую женщину.
Приходилось сильно кричать, чтобы быть услышанным: присутствующие уже вошли в азарт, и каждый говорил свое.
Генералам Рольону и Пинедо с трудом удалось заставить выслушать свои тосты, а полковник Кресно вскочил на стул, чтобы обратить на себя внимание, но мощный голос полковника Соломона был услышан и в этом шуме и гаме.
— Сеньоры, — воскликнул он, — преславная сестра его превосходительства, отца нашего, донья Мерседес, поручила мне сказать вам, что она просит вас, чтобы ваше федеральное одушевление умолкло на несколько минут, потому что она желает прочесть вам несколько стихов своего сочинения.
Мгновенно воцарилось молчание, и взоры всех присутствующих обратились на преславную поэтессу.
Федеральная Сафо передала мужу, стоявшему позади ее стула, свернутый в трубочку листок бумаги.
Но супруг современной Сафо не захотел принять драгоценного свитка, к счастью, всегда любезный и внимательный генерал Мансилья завладел свитком, который донья Мерседес вручила ему с самой очаровательной улыбкой. Развернув листок, генерал с выражением той тонкой, едкой иронии, которая являлась главной чертой его характера, предварительно пробежал его глазами и, приняв торжественную позу, при всеобщем молчании, прочел следующее:
SONETTO
Brillante el sol sobre el alto cielo
Illumina con sus rayos el suelo.
Ef descubrien do se sus sudarios
Grita el suelo; que muerau los salvajes unitarios!
Llena de horror,уde terrible espanto
Tiembla la tierra de polo a polo
Pero el buen federate se levanta solo
Y la patria se alegraуconsuela su
Ilanto Ni gringos, ni Europa, ni sus
Reyes Podran imponernos ferreas leyes
Y donde quierra que hay federates
Temblaran in sus tumbas sepulcrales
Los enemigos de la santa causa
Zue no ha de teaer nunca tregua ni pausa
MercediesRosasdeRivera.36
Чтение этих стихов произвело на присутствующих впечатление, весьма редко испытываемое во время банкетов: у всех в сердце пробежала дрожь, дрожь дикого восторга у Соломона и его сикеров37 у Гарригоса и ему подобных, и дрожь подавленного смеха и безмолвной насмешки у Мансильи, Торреса, Мигеля и др.
Для федеральных дам эти стихи были достойны пера Пиндара. А все дамы-унитарки вдруг почему-то почувствовали сильный приступ кашля и прижали платки к губам.
Тосты произносились один за другим, весьма схожие и по форме, и по смыслу, однако, так как все в этом мире кончается, то и великолепный ужин роскошного бала двадцать четвертого мая 1840года также должен был кончиться.
Дамы вернулись в зал, снова начались танцы, лишь ярые, убежденные федералисты все еще оставались в столовой. Только, после ухода всех остальных их федерализм достиг полного апогея, потому что для крайнего возбуждения известных страстей и инстинктов нет лучшего средства, чем доброе вино в неограниченном количестве, да шум и крики невнятных тостов.
Тогда дон Мигель и решился привести в исполнение давно уже созревший план — выяснить тайную мысль каждого из присутствующих неожиданно высказав ее вслух.
Проводив своих дам в танцевальную залу, он вернулся в столовую и, сев между генералом Мансильей и полковником Соломоном, подняв свой бокал и сказал.
— Сеньоры, я пью за того федералиста, который первым будет иметь честь окрасить свой кинжал в крови рабов Луи-Филиппа, которые находятся среди нас, одни в качестве соглядатаев и шпионов или изменников и предателей, другие, большинство, в качестве диких унитариев, ждущих момента, чтобы насытить неутолимую жажду крови благородных федералистов, защитников героя Америки, нашего славного Ресторадора законов, которой они хотят упиться.
Ни у кого до этого момента не хватало духа высказать так ясно и смело эту мысль, никому не пришло в голову, что дон Мигель мог иметь при этом заднюю мысль, и даже генерал Мансилья не заподозрил его на этот раз ни в чем. В душе он любовался этим юношей, его смелостью и его умом, столь быстро сбитым с пути доктринами современной эпохи. Речь дон Мигеля была встречена всеобщим восторгом, аплодисментами и оглушительными криками.
Исполнив то, что он считал хотя и очень тяжким, но необходимым своим долгом, дон Мигель вышел из столовой, грустный и спокойный и, вернувшись в залу, отыскал свою кузину и сказал:
— Поедемте, пора!
Донья Эрмоса испугалась мертвенной бледности его лица и тотчас же участливо спросила, что с ним.
— Ничего, — с горечью ответил он, — я только что поставил на карту свое доброе имя ради спасения родины, и, обратясь к своей невесте, которая как раз в этот момент, окончив танец, подошла к ним, он сказал и ей:
— Поедем, Аврора, ты уже достаточно натанцевалась.
— Поедем! — с готовностью отозвалась она, и все трое покинули бал.
Несколько минут спустя карета остановилась перед домом мадам Барроль, Аврора простилась со своими друзьями и, как птичка выпорхнув из экипажа, тотчас же скрылась за дверью своего дома.
Отъехав шагов пятьдесят, карета остановилась около другой кареты, очевидно, поджидавшей эту — из нее вышел дон Луис Бельграно, а дон Мигель, простясь со своей кузиной, уступил ему место подле доны Эрмосы. Обменявшись шепотом несколькими словами, молодые люди крепко пожали друг другу руку, после чего дон Мигель сел в карету дона Луиса и поехал домой.
