Читаем без скачивания Гимназисты (Семейная хроника - 2) - Николай Гарин-Михайловский

На рассвете ее остановил грозным окликом городовой.

Она так и обмерла, так и впилась в длинный нос, маленькие глаза, какой-то мягкий пушок, покрывавший лицо и шею страшного городового.

- Стой, девка! Куда бежишь? Говори всю правду без утайки: зачем подол в крови?!

- Ой! Ой! Ой!

Она присела, поднялась опять и в какой-то истоме положила руки на плечи городовому.

- Ну, ну, говори, - смягчая свой суровый тон на тот мягкий и властный, от которого Фроська чувствовала, что никуда уж не денется, поощрял ее городовой.

- Ой, дяденька! Ой! Ой! Ой! дяденька, голубчик ты мой! - откинув голову и не отнимая рук, по временам совсем прижимаясь к городовому, выла Фроська и начала свой путаный, точно страшный сон, рассказ.

По временам городовой терпеливо направлял ее:

- Кто он?.. говори ты по порядку.

В участок привели Фроську, и явился городовой от Беренди. Опытный пристав скоро распутал всю историю, и понял, что Берендя спьяна чего-то наврал на себя, сам пошел к нему в квартиру.

Но Беренди уж не было в живых.

В простенке между двух окон висел бедный философ с поджатыми коленками и страшными, совершенно разошедшимися и выпученными глазами смотрел твердо и неподвижно на вошедшего пристава. Какая-то загадочная тайна застыла в этих глазах, та тайна, которую точно постиг он уже там, в своей петле, и не смог сообщить ее: только от напряжения нечеловеческого усилия вздулся, посинел и выпучил свои страшные глаза.

XXII

Смерть Беренди произвела потрясающее впечатление между учениками и в их семьях. Шли жаркие, страстные дебаты. Аглаида Васильевна жалела искренне Берендю, но видела во всем недостойную слабость и бессилье его слабой натуры.

- Все, все фальшиво от начала до конца! Несвоевременное развитие, нравственное напряжение и упадок сил - все должно было привести к этому. Ах, это такой наглядный пример той ошибки, в какую дало увлечь себя общество всеми этими скороспелыми учениями Добролюбова, Чернышевского, Писарева. Они, титаны, потянули за собой этих маленьких пигмеев... и сами не справились, и этих изуродовали.

Сердце Аглаиды Васильевны обливалось кровью, когда она вдумывалась, обобщала и связывала в одно все непонятные и печальные явления тогдашней русской жизни.

- Боже мой, люди совсем потеряли голову! Господи, спаси и пожалей бедную Россию!

Новый генерал-губернатор, двоюродный брат Аглаиды Васильевны, приехав, отнесся к ней с той родственной любезностью, на какую она и не рассчитывала.

Товарищ ее мужа, отчасти антагонист с ним по службе, он одно время было совсем отдалился от своей двоюродной сестры. Но теперь обстоятельства переменились, - муж умер, судьба свела их в одном городе, где жила Аглаида Васильевна, та самая Аглаида Васильевна, которая когда-то так умела кружить головы, - умная, обаятельная, свободная и неприступная, - и генерал-губернатора потянуло к ней, как тянет всех нас к светлым уголкам нашей молодости.

И Аглаида Васильевна была и тронута и польщена таким вниманием и родственным радушием.

- Ах, какой симпатичный, - твердила она, проводив дорогого гостя. - Ах, какой умница! Вот этакого давно надо было! О-о! с этим пойдет дело!

То, что Аглаида Васильевна только прозревала, то оказалось понятым и выясненным. В общей связи событий ей стало многое ясно из того, что ускользало раньше. Взгляд ее на реформу образования переменился, Аглаида Васильевна точно помолодела и воскресла духом.

- Россия спасена! - говорила она таинственно и радостно.

Когда приехал из деревни на выборы Неручев, она строго накинулась на него:

- Отчего вы не служите? Как вам не стыдно? Вы молоды, полны сил, ваш отец был выдающийся человек, природа не обидела и вас...

Неручев, довольный, улыбался, разводил руками, а Аглаида Васильевна твердила:

- Стыдно, стыдно.

- Сегодня вечером, - провожая его, приказала Аглаида Васильевна, извольте пожаловать на чай к нам - я вас познакомлю с этим человеком, и вы сами увидите.

- Если к этому и Зинаида Николаевна осчастливит игрой, то, конечно, буду.

- Ну, уж это ваше дело, - усмехнулась Аглаида Васильевна и, ласково кивнув уходившему гостю, повторила: - Так ждем.

- Непременно-с... Хотя от всякой службы вперед отказываюсь.

- Ну, ну, хорошо...

И, оставшись одна с дочерью, она сказала:

- Нет, необходимо вытащить его из деревни: молодой человек, с здравым смыслом... Нет, я заставлю Бориса Платоновича скрутить его.

Борис Платонович, новый генерал-губернатор, невысокий, плотный, красный, в своем генеральском мундире смотрел так, как смотрят люди его положения, власть имеющие: просто, спокойно и в то же время так, что чувствовалось каждую секунду, что он умеет смотреть и иначе и для этого разрешения ни у кого спрашивать не будет. Вся его выправка, вся фигура ясно говорили одно: поменьше рассуждений, - время разведения бобов прошло безвозвратно и навсегда, и каждому, осмеливающемуся сомневаться, я сумею доказать это круто и скоро.

О строгости и решительности нового начальства ходили целые легенды по городу. Попробовали было оказать противодействие ему - и противодействие было сломано очень скоро. Смена одних другими шла во всех сферах административных и общественных. Генерал всем и всегда твердил:

- Нельзя-с служить и богу и мамоне. Если ты того лагеря, и иди туда, а если же ты присягу принял и являешься представителем существующего порядка, то и будь им не только с виду, - продолжая там где-то сзади выводить свою линию, - но и в действительности: не токмо за долг, но и за совесть... Тогда только и может идти стройно государственная машина... А хочешь фальшивить... у меня не нафальшивишь: рта не откроешь, а я уж знаю и кто ты, и что ты, и где твоя заноза.

Генерал и Неручеву за чаем у Аглаиды Васильевны повторил ту же тираду и, махнув своим широким на белой подкладке рукавом, небрежно принялся намазывать себе кусок хлеба маслом.

- Я, конечно, тоже, - продолжал он, - разделяю взгляд кузины, что общественная деятельность в вашем положении, - генерал вскинул глаза на Неручева, - необходима... Отчего вы не идете в предводители?

Это был очень затруднительный для Неручева вопрос. Неручев не шел, во-первых, потому, что никогда об этом не думал, не шел потому, что никто его не звал, не шел наконец просто потому, что как же так пойти? заявить? Ну, а не выберут? сразу очутишься в глупом положении. В гласные не выбрали... Положим, он знал, почему, не выбрали: чтоб насолить за его нежелание якшаться со всякими чумазыми.

- Из предводителей дорога открытая...

- Конечно, ваше превосходительство, но наше время... - Неручев замялся. - Откровенно говоря, время чумазых... и таких, как я, не любят.

- Пустяки, - махнул на него рукой генерал.

Неручев только вздохнул.

- Пустяки, - повторил авторитетно генерал. - Приезжайте завтра ко мне.

- Я, ваше превосходительство, и без того счел бы своей обязанностью.

- Ну вот и отлично.

Генерал после чая уехал, а Неручев остался.

- Ну, как вы его нашли? - спросила Аглаида Васильевна.

- Просто прелесть, - ответил весело, разводя руками, Неручев, - если б я был женщина - я уж был бы влюблен в него.

- Ну, я очень рада... сумейте устроить, - таинственно дружески сказала Аглаида Васильевна, - а теперь вы меня извините, вот вам молодая хозяйка, а я пойду с своей кашей возиться: один - латинский, другая - задачи, третья педагогика, иной раз сяду и думаю: господи, кажется, потребуйся китайский язык, и по-китайскому стану репетировать.

Аглаида Васильевна ушла и по дороге думала: Неручев значительно изменился с тех пор, как узнал, что Борис Платонович двоюродный брат... "Люди всегда - люди!.." - снисходительно вздохнула она.

XXIII

Похороны Беренди прошли торжественно. Ученики седьмого класса сами несли гроб. За гробом шло много учителей, и в том числе Леонид Николаевич. Точно какая-то стена выросла вдруг между ним и учениками. Только издали смотрели на бледное, разочарованное лицо учителя, но никто не решался подойти. Зачем, что скажешь? Кроме неприятности ему и себе, ничего не выйдет.

Корнев шел, грыз ногти, раздумывал и тянул за певчими: "Со святыми упокой!"

Долба шел, опустив голову в землю, и тоже о чем-то сосредоточенно размышлял. По временам он подымал голову, зорко всматривался в лица окружавших, в лица учителей, встряхивался и опять опускал к ногам глаза.

Рыльский, серьезный, сухой, в pinc-nez, с высоко поднятой головой, шел уже в штатском. Он на днях уезжал навсегда за границу и безучастно холодно смотрел перед собой.

Из дам провожала гроб только Горенко. Она шла, кусая свои губки, загадочно смотря то куда-то вдаль, то на гроб Беренди.

Ветер качал пламя свечей, относил назад и вместе с копотью и погребальным пением настраивал на какой-то монотонно-однообразный лад.

Карташев шел, старался сосредоточиться, иногда живо и горячо охватывался горечью минуты, вспоминал живого Берендю и опять уносился куда-нибудь далеко от всего окружавшего.