Читаем без скачивания Феникс - Леонид Николаев

Ему, Саиду, нужна только истина. Правда нужна.

Ольшер знал правду. Через него проходят сообщения агентуры. Как попасть к капитану? Без причины входа в управление СС нет. Что скажет Исламбек? Чем объяснит свое появление у начальника «Тюркостштелле»?

Остается Надие. Девушка с большими грустными глазами. Он не хочет думать о ней. Его работа в эти дни заключается только в сопротивлении ее глазам. Их грусти. Мешает Саиду грусть Надие. Мучает. Все труднее и труднее достается победа над самим собой. Лишь какие-то мгновения он вырывает для равнодушия и спокойствия. Мгновения довольно короткие. И тогда он не помнит Надие. Не чувствует ее взгляда. Он свободен.

Утром Азиз помог оттолкнуть Надие. Своим страшным известием. Потом – старик газетчик. Мысль, тревога тоже гнали Надие. Теперь она вернулась. Она нужна Саиду. Последнее время Надие все чаще становится нужной. Как секретарь капитана. Как человек…

Для любви нет места. Он понимал это. Никто ему не говорил, никто не требовал – не люби. Не жалей людей. Не радуйся. Говорили: «Ваша смерть исключается». Полковник Белолипов говорил. А чувство? Если оно настигнет Саида? Что тогда?

Личное приносится в жертву. Ясно. Какой-то неписаный закон всякого подвига. Грусть в глазах Надие – это личное. С грусти все началось. Ее надо принести в жертву.

Уйти от турчанки с грустными глазами. Не видеть ее. От Надие он может уйти. Но как быть с секретарем Ольшера, с переводчицей «Туркостштелле»? От нее уйти нельзя. Исламбек теряет связь с управлением, рвет нить, ведущую к секретным документам гауптштурмфюрера. Он все рвет.

Он долго шел по Шонгаузераллей. Долго ждал автобуса. Автобусы курсировали по четкому графику, но Саид пропускал их. Ему надо было обрести спокойствие, которое помогло бы точно выполнить его намерение.

Когда она открыла ему дверь, он, полный решительности, остановился у порога и равнодушно посмотрел на Надие. Что же, грустные глаза не так сильны, как казалось. И вся она тоненькая, несчастная, закутанная в старый плед.

Саид снял шинель.

– У меня холодно сегодня, – сказала она и повела плечами.

Он не ответил. Сам не знал, почему, видимо, хотел показать безразличие к тому, что окружало его сейчас, или нежелание откликаться на ее слова.

Повесил шинель. Прошел в комнату. В полумрак. Хмурый зимний день не проникал через окно – слишком малыми были рамы, да и тюль преграждал путь серым лучам. Прошел, сел на тахту. Стал закуривать. Бесцеремонно.

Надие стояла в коридоре у распахнутой в комнату двери. Стояла на прежнем месте, в прежней позе, запахнутая в плед. Смотрела на Исламбека. Глаза были не грустными. Только удивленными. С болью. Может быть, с обидой.

– Я по делу, – объяснил он свое появление. – Звонил в управление, сказали, что вы дома… Отдыхаете после дежурства.

Не отрывая глаз от Исламбека, Надие вернулась в комнату. Прислонилась к камину, холодному, нетопленному столетия, стоявшему здесь в память о прошлом, о чьей-то судьбе. Прислонилась и еще плотнее закуталась в плед. Ждала, что скажет дальше Саид.

– Мне надо было видеть капитана…

– Разве его нет в управлении? – чувствуя фальшь, спросила Надие.

– Не знаю…

– Это возлагается на меня?

– Нет.

– Вы могли бы просто войти к гауптштурмфюреру. Он вас ждет.

Саид забыл о тактике, так тщательно продуманной им. Загорелся. Подался весь вперед. К Надие.

– Зачем?

– Капитан собирается передать вам благодарность Гиммлера. Или даже награду.

Брезгливая усмешка. Такая редкая для Надие. Возможно, возникшая впервые, поэтому скрыть ее она не смогла. Не умела.

– Это неправда, – без уверенности бросил Саид.

– Разве вы не слышали радио?

Саид все понял. События за линией фронта Надие связывает с его именем. И не сама пришла к такому выводу. Она только отражала точку зрения Ольшера, а Ольшер пользовался сведениями оперативной радиогруппы. Люди Гундта сработали отлично. Анвар сработал. Проклятие!

Голова Саида упала на руки. Он стиснул как мог сильнее виски. Беззвучно стонал.

– Почему вы не радуетесь? – спросила с тревогой Надие.

Исламбек не слышал ее вопроса. Ничего не слышал. Да и не желал слышать.

Тогда она подошла к нему и, как в тот удивительный вечер, окунула свои пальцы в его густые черные пряди. Окунула и застыла так, чувствуя горе Саида.

– Вы этого не хотели?

Он не имел права признаваться. Никому. Но признался:

– Нет.

Ей было мало этого.

– Вы боитесь за мать?

– Нет.

Надие нагнулась и поцеловала его волосы.

Почему-то он не задумался над ее поступком. Не задумался над словами. Надие спрашивала. Спрашивала о том, что было тайной. Теперь он открыт. Конечно, можно вывернуться, можно сделать вид, будто понял переводчицу совсем в другом смысле. Или вообще не понял. Но Саид не собирался искать лазейки. Отказываться тоже не собирался. Он просто не думал о последствиях. Исключал их.

Он поймал ее руку. Прижал холодную ладонь к своей щеке. Так было спокойнее. Так Надие казалась ближе, понятнее.

– Ты веришь тому, что сообщено по радио?

– Не знаю, – уклончиво ответила она. – В отделе все радуются. Ольшер чувствует себя победителем.

– Значит, правда…

Несколько ужасно трудных минут. Не принять их нельзя. Их надо пережить. Свыкнуться с поражением, которое ему нанесено. Да, нанесено. Это не стечение обстоятельств, не случайный удар. Проиграна схватка с врагом. Враг оказался умнее, хитрее, дальновиднее. Победил Ольшер. Победил Гундт. Этот собачник Брехт победил. Теперь им ничего не стоит придавить Исламбека. Поступит шифрсигнал от Анвара – инструктор из комитета дал пароль к советской контрразведке, – и расстрел.

Ждать этого сигнала? Ждать смерти?

Или бежать…

Или идти прежним путем. Сжиться с неудачей. Упрятать страх, сомнение. Сделать еще заход. Не все же такие, как Анвар. Есть же люди. Настоящие люди.

– Я еще нужна вам?

О чем это Надие? О любви. О ласке. Ждет тепла у него. Просит.

Саид поднял голову. В глазах Надие смелые огоньки. Чужие для нее. И для Исламбека. «Она стала другой, – подумал Саид. – Иногда трудно понять, что хочет эта секретарь Ольшера». Сейчас, конечно, ее занимают не чувства. Не тепло, которое он собирается подарить ей. И Саиду становится совестно за себя. Как наивен он в суждениях о людях. О Надие…

Продолжать. Той же тропой идти. Дальше. Несмотря ни на что.

Он кивает ей. Сильнее прижимает к щеке холодные пальцы Надие.

– Ночью у Ольшера важное совещание…

Надие делает передышку. Кажется, она волнуется – трудно разглашать тайну, упрятанную в папке со свастикой и черепом на корешках. Ее предупреждали – раскрытие секрета карается смертью. Капитан, приказывая известить о совещании нужных лиц, снова напоминал о страшной каре за болтливость. Она делает передышку и снова подчеркивает:

– Важное… очень важное совещание…

Ему не следует выдавать своего интереса. Никогда. Но тут разве утерпишь.

– Я узнаю о результатах?..

– Все протоколы переписывает секретарь гаупт-штурмфюрера, – отвечает Надие.

Пришлось объяснить свое желание:

– Возможно, пойдет разговор обо мне… Об этой диверсии…

– Возможно, – она, конечно, не верила его пояснениям. Да они и не нужны. Одно лишь вызывало досаду. Исламбек опасался ее. По-прежнему. Любил и опасался.

А Саид ловил себя на том, что ему жаль Надие. Вдруг она оступится. Совершит ошибку. Ей снесут голову так же, как и Исламбеку. И он принялся учить ее. Учить осторожности: никаких записей. Все на память, все в голове…

Она понимала. Кивала головой. Топила свои холодные пальцы в его волосах. Грелась в них…

– Пойдем отсюда… Здесь так темно, – сказала она и посмотрела на почти погасшее окно. На дворе стояли глухие зимние тучи. Низкие, над самыми крышами.

– Пойдем.

Вышли. Вместе. Днем. На берлинские улицы. На глаза людей. Почему-то они не подумали об опасности. Или рано еще было думать о ней. Ведь все произошло позже. Много позже. Тогда они вспомнили эту прогулку в хмурое утро. Вспомнили мокрые, словно плачущие, деревья в Грюневальде, такую же мокрую скамейку, на которую они все-таки сели, одноглазую старую женщину, искавшую под листьями желуди, гул самолетов, шедших в молочном тумане за облаками. Вспомнили, но изменить уже нельзя было ничего. День прошедший не возвращается…

На скамейке, прижавшись к пахнущей холодом зеленой шинели Саида, Надие сказала:

– В лесу я чувствую себя свободной…

– Разве это лес!

– Похоже… Старые, старые деревья… И мало людей…

– Их везде мало.

Потом она почему-то заговорила об Азизе. Он часто бывает в управлении СС. Носит из комитета бумаги. От Баймирзы.

– Когда видит Ольшера, останавливается перед ним и низко кланяется…

То, что Азиз ходит на Моммзенштрассе, Саид знал. Такова должность. А вот поклоны гауптштурмфюреру уже не входили в обязанность фельдъегеря.