Он безмолвно, в радостном порыве обнял Крупскую, со слезами на глазах прошептал:
— Какой прекрасный день! Самый лучший для меня и, быть может, для многострадальной России.
Почтальон в ожидательной позе стоял у дверей. Крупская, крайне взволнованная и по этой причине потерявшая расчетливость, достала из верхнего ящика комода кошелек, пошарила и протянула почтальону монету — одну марку. Почтальон с особым подобострастием поклонился и закрыл за собой дверь.
Ленин кисло поморщился.
— С него пяти пфеннигов за глаза хватило б! — Но тут же вновь пришел в восторженное состояние. Заложил руку за подтяжки, другую простер вверх и продекламировал: — «Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!» Обязательно напишут, а уж обломков, будьте спокойны, мы наделаем.
Злодейский талант
— Ну что, подтвердили правильность чека? — Арманд, украшенная во вчерашней битве с Верой Аркадьевной синяком под глазом, пыталась заглянуть в текст телеграммы.
Ленин побарабанил пальцами по столу.
— Гм-гм! Мои опасения оказались напрасными. При поддержке правительства Германии мы свалим с ног этого колосса на глиняных ногах — говняное российское самодержавие. — Торопливо допил чай, вытер губы матерчатой салфеткой, поднялся со стула. Жидко рассмеялся: — Есть закон: женщину и деньги следует брать сразу, пока дают. Пойду-ка к этому Штакельбергу.
— Строго погрозил пальцем: — Смотрите не проболтайтесь! Никому, особенно оппортунисту Гельфанду-Парвусу, про чек — ни гугу! Чек на предъявителя, а сподвижнички не за тридцать миллионов — за тридцать копеек родной матери глотку перегрызут.
— Да уж, этот дядя на руку нечист, — поддакнула Надежда Константиновна. — Помнишь, Ильич, курьезную историю, что случилась с Гельфандом в восьмом году?
Ленин расхохотался:
— Это когда он размотал с любовницей почти сто тысяч германских марок? Очень забавная история, хоть в пьесу ставь ее для Художественного театра.
Арманд навострила ушки:
— Что такое, Володя? Расскажите!
— Тогда Гельфанд состоял еще в русской социал-демократической партии. А у него всегда был особый талант в делах коммерческих. Он убедил Горького, и тот доверил Гельфанду ведение его денежных дел в Германии.
— Конечно, по всей Европе почти на каждой сцене игралась пьеса Алексея Максимовича «На дне», — вставила слово Арманд.
Ленин продолжал:
— По договору двадцать процентов от выручки брал
Гельфанд, малая часть — Горькому, а львиная доля шла в партийную кассу. И вот у нашего коммерсанта скопилась громадная сумма (думаю, не случайно) — более ста тысяч. Некоторые, впрочем, ручались за двести тысяч. И вот наш коммерсант бежал с этими деньгами, спасался от праведного революционного гнева. Гельфанд перепугался гнева партии, состряпал оправдательное письмо и отправил его Горькому: «Меня погубила чистая и возвышенная любовь к возвышенному созданию. Только вы, Алексей Максимович, сможете понять меня. Я путешествовал со своей любимой женщиной!» Партийный суд заклеймил позором казнокрада. Тот, словно в ссылку, отправился в Константинополь. И тут, гм-гм, не потерялся, провел несколько смелых финансовых операций. Наш Александр хоть и на руку нечист, но человек весьма замечательный.
— Ты, Ильич, спас его тогда, — заметила Надежда Константиновна.
— Я заявил товарищам: «Что толку в отлучении Парвуса от революции? Александр — выпускник Базельского университета, доктор философии. Ведь это умнейший человек, сподвижник Плеханова, Аксельрода, Засулич! Такие люди нужны революции. Давайте объявим Гельфанду амнистию. Но с условием: пусть остаток денег вернет в партийную кассу». И что? Этот архиплут вернулся с повинной и с какими-то грошами в кармане. — Ленин сокрушенно покачал головой. — К сожалению, воровство из партийной кассы стало, гм-гм, печальным обычаем. Товарищи забывают, что они служат не мамоне, а высокой идее.
— Такова человеческая природа! — философски заметила Арманд. — Но отдадим должное Гельфанду, ведь именно он первым предложил «учинить России в грядущей войне уничтожающий разгром», а уж затем свергнуть там самодержавие.
— Да уж, Гельфанд большой талант! — согласился Ленин. Выдвижение на первый план кого бы то ни было, кроме него самого, Ильичу всегда было неприятно. Он решил никому не уступать пальму первенства в деле подрыва могущества России.
На этом разговор был закончен. Вождь отправился к себе в кабинет.
Баткин — свой человек
Тщательно обдуманные списки агентов Ленин опустил в старенький портфельчик, в каком уездные учителя носят тетради гимназистов. Вождь устремился к дому, где ночевал Штакельберг-Соколов. Но Вера Аркадьевна еще на пороге сообщила:
— Мой Штакельберг ушел недавно в горы, в сторону Лысой поляны. Вернется к обеду. Тогда, Володя, и приходите.
Ленин аж топнул ножкой от досады и нетерпения. Отчаянно размахивая портфельчиком, бросился по указанной Верой Аркадьевной тропинке. Как он и рассчитывал, минут через двадцать настиг Соколова.
Все было решено заранее. По этой причине без долгих предисловий произошел исторический обмен. Соколов с острым интересом рассматривал длиннющий список, сделанный фиолетовыми чернилами на шести больших страницах мелкими кудряшками неудобочитаемого почерка самого Ленина. Это был перечень большевистских агитаторов, владельцев подпольных типографий, экспроприаторов-разбойников, убийц-террористов — всего сто восемь человек.
Список хотя и был неполным, но зато подлинным, в отличие от чека, который Ленин, заметно волнуясь, трясущимися ручками тщательно спрятал во внутренний пиджачный карман. Владимир Ильич не мог, конечно, знать, что до «Рейхсбанка» телеграмма не дошла. Директор главного берлинского телеграфа, что размещался в доме № 4 по Оберваллштрассе господин Баткин дружил — и не бескорыстно! — с российской разведкой. Баткина своевременно предупредили. Телеграмма Ленина была перехвачена, и тут же отправлен соответствующий ответ.
Шутка
Ленин вынул из жилетного кармана золотую луковицу часов. Весело сказал:
— Вы, простите, теперь в Берлин направляетесь? Тогда — через Краков. Впрочем, из этого захолустья все дороги лежат через Краков — что в Берлин, что в Петербург или Шанхай. Ваш поезд — в два часа пополудни. У вас, гм-гм, уйма свободного времени. Приглашаю, прогуляемся в трактир к доброму Йозефу! Я назначил там встречу с Александром Гельфандом. Пропустим по маленькой. В отличие от вас, немцев, у русских есть жуткий обычай — всякое дело отмечать пьянкой. Впрочем, этот народец давно дошел до скотского состояния. Лень, тупость, пьянство — главные черты русской сволочи.
— Думаю, герр Ленин, вы заблуждаетесь, — не выдержал Соколов. — Это очень талантливый и даровитый народ. Ведь только великий народ мог создать такую литературу и искусство, да и самую могущественную империю.
Ленин достал носовой платок, долго и звучно прочищал нос. Умиротворенным тоном проговорил:
— Вы, господин Штакельберг, в России хотя и жили, но русского дикаря не разглядели. Он понимает лишь кулак...
Соколов подумал: «Этому человеку чуть больше сорока лет, однако внешне он совсем старик да характером тоже — вечный брюзга...»
* * *
Соколов вновь оказался в трактире. Гельфанд, небрежно одетый и не бритый человек лет сорока пяти, сидел за столиком, вытянув длинные ноги вдоль прохода. Он руками ел сосиски, жирно обмакивая их в горчицу и запивая темным пивом. Ленину и Соколову тоже принесли горячие сосиски с капустой и кружки, наполненные до краев.
Все было как при первой встрече. Ленин выпил две-три рюмки шнапса, затем пива и начал быстро хмелеть. Его природная разговорчивость усилилась еще больше.
Здесь же в уголке примостился возле пивной кружки уже пьяненький Янош. Увидав Ленина, вежливо стянул с головы картуз.
Ленин подошел к нему, пожал руку:
— Как здоровье, как супруга и детишки?
Янош вскочил с места, что-то застенчиво залепетал на своей невероятной языковой смеси. Он явно смущался внимания такого важного господина к своей незначительной персоне.
Ленин дружески хлопнул его по плечу:
— Смотри, пролетарий, не опоздай к поезду: все сшибешь деньжат.
Янош, спотыкаясь и пошатываясь, натянул фуражку на глаза и отправился встречать очередной поезд.
Ленин вернулся к столику, довольный собой. Нравоучительно произнес:
— С простым народом надо уметь разговаривать! Я этому пьянице пожал руку, а он теперь за меня хоть в огонь... Пора еще по одной принять!
Соколов заметил, что большевистский вождь время от времени нервно дотрагивается до «скулы» — внутреннего пиджачного кармана, где лежал чек, словно убеждаясь, что тот на месте. Сыщик решил малость позабавиться.
