Восемь певчих выстроились в полукруг перед нашим столом и сладкими голосами затянули русские фольклорные песни. Пришел Борька Куракин и, толкнув меня в бок, влез сидеть между мной и государем. К нам попытался присоседиться тайный советник Петька Толстой, но тут у меня не выдержал характер и спьяну я его так шуганул… Так он, гад конопатый, вывернулся и пристроился с другого бока государя Петра Алексеевича. Последним пришел Долгоруков Василий Владимирович,[91] который молча пристроился рядом с Петькой Толстым, я хорошо знал и уважал этого человека. Правда, краем уха слышал, что многие новации государя он не уважал и дерзко хулил, но выпить в хорошей компании никогда не отказывался. По долгу службы я многое знал, но особо не любил распространяться о тайных сторонах и качествах придворных и приближенных государя Петра Алексеевича, одновременно делая так, чтобы они обо мне ничего не знали.
Компания собралась хорошая и много пьющая, каждый член этой компашки хорошо знал свое место и возможности, поэтому не выпячивался, а сидел и слушал, что государь в это время говорил.
Я по опыту общения с Петром Алексеевичем хорошо знал, чем обычно кончаются эти вечерние посиделки с государем под звон чарок и пение певчих. Немного поднапрягся и силой воли попытался вывести из своего тела излишний алкоголь, вернуть голову к ясному мышлению. К своему удивлению, я вдруг осознал, что мне это удалось сделать, мне полегчало, голова посвежела, в нее вернулись хорошие мысли, но виду я не показал. Сохранил на лице умное, молчаливое и одновременно гнусное выражение лица, личину, которую я носил последнее время. Двумя перстами с брезгливым отвращением взял чарку с анисовкой и, благородно отворотив морду в сторону от благой компании, одними губами осторожно начал посасывать водку из чарки.
Борька Куракин, сидя рядом с государем, оказался не в состоянии выдержать этого моего антисанитарного чудачества и, по-приятельски толкнув меня плечом, с усмешкой поинтересовался:
— Леха, ну чего ты анисовку так грязно пользуешь, это ж ведь благой, божеский напиток, а ты ее, словно отраву какую, принимаешь. Смотри, как Петр Алексеевич чарку лихо заглотал. Любо-дорого смотреть и за державу не обидно, что у нас такой государь! А ты, гад проклятый, сосешь и сосешь, да и губами причмокиваешь, словно за мамкину титьку ухватился. Ведешь себя так, что мне непонятно, то ли ты русский, то ли басурман проклятый!
Я не стал вдаваться в полемику с этим великим ученым дипломатом. Как ни крути, он всегда последнее слово скажет, а ты все равно в дураках останешься. Я поднял чарку к губам и в один глоток ее опорожнил.
В этот момент слуга Балакирев принес легкую закуску, мне в ней больше всего нравились соленые орешки в скорлупе, которые датчане называли фисташками. А Петр Алексеевич своей лапищей ухватил еще одну ножку гуся и, похрюкивая от удовольствия, начал ее обгладывать. Видимо, голоден государь оказался, удивительная соразмерность в нем имелась, когда он пьет, то и неимоверное количество еды уничтожает.
Куда в него только влезает?!
Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как этот почти уже сорокапятилетний монарх ведет себя за столом подобно маленькому ребенку, ему хочется все понюхать и попробовать, всем полакомиться. Как любое другое дело, Петр Алексеевич любил хорошо поесть, хотя в еде был совершенно непривередлив.
В этот момент государь перестал ножку гуся жевать и с хитрецой во взоре на меня посмотрел, видимо, подумал, что я специально этот гешефт-выпивку организовал и заранее людей на нее пригласил, чтобы развеять ему грусть и тоску. Этим взором государь меня как бы в некотором роде благодарил за проявленную инициативу, но на этот раз Петр Алексеевич ошибался. Я ничего не организовывал и людей на эту выпивку не приглашал. Они сами пришли, видимо, почувствовали, что у государя анисовку пьют, вот и пришли на запах государевой водки.
К этому времени государь уже был зело пьян, но его голова пока еще неплохо варила, соображала, да и его язык еще не заплетался. Возможно, именно сейчас настала минута, которую я так долго ждал, мысленным щупом по государеву сознанию пройтись. Но одновременно я так боялся этой минуты, что путешествие по головному мозгу Петра Алексеевича постоянно откладывал, не хватало у меня на это смелости и куража.
Я незаметно сделал глубокий вдох, дождался, когда очередная чарка анисовки упадет в желудок, согреет его, и только после этого свой мысленный зонд запустил в государево сознание. В этот момент Петра Алексеевича аж всего передернуло, шея его одеревенела, по левой стороне лица пошли судороги. Очень походило на то, что у Петра Алексеевича начиналась его обычная головная лихоманка. Судорожным продвижением мысленного щупа я просканировал его головной мозг, чтобы убедиться в том, что под государевой черепной коробкой все в полном порядке, что его головной мозг функционирует нормально. В следующий момент последовала яркая вспышка белого света, меня, словно пробку из бутылки шампанского, вышвырнуло из сознания Петра Алексеевича, после чего я начал заваливаться в беспамятство, когда напоследок услышал слова Васьки Долгорукова:
— Совсем парень озападился, нос воротит от родной русской водки. Всего-то шесть чарок анисовки принял, а уже, гляди-ка, в обморок падать намерился, словно в сарафанную девицу превратился!
4
У моей кареты внезапно сломалось колесо, и, как сказал солдат-ямщик, починить его в дороге не было никакой возможности. Нужна была деревенская кузня и кузнец, который весь ремонт мог бы сделать за пару минут. Посольский обоз только что выехал из одной немецкой деревушки. Было бы целесообразно развернуть карету и вернуться в эту деревушку, чтобы произвести там нужный нам ремонт.
Ваську Черкасова я отправил предупредить государя Петра Алексеевича о том, что вынужден задержаться в деревушке для небольшого ремонта.
Когда Ванька собрался бежать и догонять едва плетущийся посольский обоз, то в моей голове внезапно всплыла мысль о том, что поломка колеса — это дело неспроста. К тому же я оставался в полном одиночестве. Солдат-ямщик был не в счет, я его совершенно не знал. В Копенгагене все старые солдаты, к которым мы за время поездки по Германии и Дании привыкли и хорошо знали их лица, были заменены на новых солдат посольской охраны, лица которых даже не успели запомнить. Поэтому я крикнул вслед Ваньке Черкасову, чтобы он нашел и прислал кого-либо мне в помощь. Ванька в ответ только махнул рукой, я так и не понял, слышал он или не слышал мою последнюю просьбу.
Кое-как развернувшись и в карете, ковылявшей на трех колесах, мы добрались до немецкой деревушки, которая встретила нас тишиной и безлюдьем на улицах. На улице не было ни одного немца, у которого можно было бы спросить, где проживает деревенский кузнец. Мы остановились у одного из домов деревушки, я вылез из кареты, подошел к калитке в заборе и специальным деревянным молоточком постучал по металлической пластине, укрепленной на калитке, вызывая хозяев. В ответ на мой стук сначала послышался лай сторожевого пса, а затем тихо скрипнула открываемая дверь дома, и до моих ушей донесся звук старческих шаркающих шагов. Немного погодя басовитый женский голос спросил на немецком языке:
— Чем могу вам помочь, герр путник?
— Извините за беспокойство, но в моей карете сломалось колесо. Нет ли в вашей деревушке кузнеца, который мог бы починить это колесо? — спросил я, немного грассируя хорошим швабским акцентом.
— Кузнец, разумеется, имеется, но герр Люцке вместе со всеми деревенскими мужчинами сейчас работает в поле и вернется домой только к вечеру, когда начнет темнеть, — последовал ответ владелицы дома. — Я бы вам посоветовала остановиться на некоторое время в нашем трактире и там подождать возвращения герра Люцке. Трактир находится в переулке, который отходит направо от этой улицы за два дома от моего, следующий дом после трактира принадлежит деревенскому кузнецу, герру Люцке. Желаю вам удачи, герр путник. — После этих слов послышался звук удаляющихся шаркающих шагов.
Солдат-ямщик стоял рядом со мной и, небрежно поигрывая кнутовищем, сказал:
— Не нравится мне эта тишина, вашбродь. Слишком уж тихая она, эта тишина. Даже если мужики в поле работают, то дети и бабы завсегда по деревне бродят. А здесь никого не видно, словно жители этой деревушки все повымерли. Не нравится мне эта обстановка, но что будем делать, вашбродь?
В душе я несколько удивился той коммуникабельности и ясности ума, которую только что проявил мой солдат-ямщик, но не показал виду, а только поинтересовался тем, как его кличут.
— Васькой, вестимо, вашбродь. Васька Суворов, вашбродь, — сказал солдат и вытянулся по стойке смирно.
От этого ответа я чуть не подпрыгнул на месте: неужели передо мной стоит прародитель гениального русского полководца? Суровой рукой я сдержал выражение своих восторженных чувств перед этим солдатом. Ведь в таком деле всегда можно ошибиться, вдруг я случайно встретился с однофамильцем нашего военного гения, да и только. Сдерживая чувства, в спокойной тональности я объяснил рядовому преображенцу Василию Суворову, что сейчас мы направляемся в трактир, где будем ожидать возвращения домой герра Люцке, местного деревенского кузнеца. Но попросил его оружие на всякий случай привести и держать в боевой готовности.
