— Спасибо, Дима. Можете идти, — сказала она властно. И, хотя я ни о чем не спрашивал, пояснила: — Это мой курсант. У него пересдача.
Курсант был в футболке, синих адидасовских тренировочных и без носков.
Я пожал плечами. Левицкая славилась своим темпераментом не меньше, чем своими бриллиантами.
— Это мой последний курс, — сказала она, — больше не будет. Не важно. У нас с вами, кажется, есть о чем поговорить.
Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и я разлил по чашкам из серебряного кофейника. Диме вполне можно было засчитать пересдачу. Кофе был хорошим.
— Эмма Генриховна, — сказал я, — я не меньше вас заинтересован в том, чтобы найти Сметанкина.
Она моргнула. Глаза у нее были накрашены. Но тушь на ресницах слиплась, и потому они торчали, как иголочки.
— Этот интерес у меня, как и у вас, очень личный.
Она чуть приподняла брови. Сегодня на ней был лишь бриллиантовый анк на цепочке. Почему анк? Она же не готка!
Наверное, тоже кто-нибудь подарил.
— Вы, наверное, заметили, что за столом в «Палас-отеле» я сидел рядом с некоей девушкой…
— Нет, — сказала она, — не заметила.
Еще бы. Такие, как она, не очень-то замечают девушек. Да и до меня ей было мало дела. Ей было дело только до Сметанкина.
— Не важно. Так вот. Она родственница Сметанкина.
Во всяком случае, она так утверждает, подумал я.
— И я хочу ее найти. Я люблю ее, понимаете?
— Более-менее понимаю, — сказала она.
На самом деле она, наверное, никогда никого не любила в прямом смысле этого слова. Обходилась без этого.
— В связи с этим у меня есть несколько вопросов. Но они… несколько личные.
— Ничего, — сказала она, — это не страшно. После этого приема в «Палас-отеле» у меня уже нет ничего личного. Спрашивайте.
— Скажите, вы следили за судьбой Сережи постоянно? От его рождения до появления здесь?
Она покачала головой. Седые волосы плотно прилегали к черепу, и я с ужасом и жалостью увидел, что сквозь них просвечивает розовая кожа.
— Нет, — сказала она, — на какое-то время я потеряла его из виду.
— На какое?
Она потерла лицо ладонями. Сверкнули бриллианты.
— Надолго, — призналась она наконец. — Ему было лет десять. Одиннадцать. Не помню. Да, я в этот год защитилась, значит, одиннадцать.
Я позвонила им, в администрацию, по межгороду, и мне сказали, что год назад в детдоме был пожар. Никто не пострадал, но сгорело одно крыло здания, и часть детей перевели в другие учреждения. И Сережу вместе с ними. Я спросила куда, но они сказали, что там какая-то путаница с документами, не помню.
Она, получается, звонила в детдом раз в год. А то и реже.
— Я пыталась навести справки, но все время были другие более важные дела. Тогда мне казалось, что были другие важные дела.
— Но как вы тогда узнали, что это именно он? Я имею в виду, когда он сюда приехал?
— У меня связи шире, чем тогда. Я попросила навести справки. Мои друзья в Красноярске позвонили в паспортный стол. Это он. Сергей Сергеевич Сметанкин, до последнего времени проживал в городе Красноярске на улице…
— Мангазейской?
Она удивилась:
— Откуда вы знаете? Впрочем, да. Вы же были близки.
— А можно точный адрес?
— Зачем? — опять удивилась она. — Ах да. Девушка. Знаете что? Может, это к лучшему. Вы ведь собираетесь туда? Очень хорошо. Я оплачу поездку. Вы… поговорите с ним. Скажите ему, чтобы приехал. Хотя бы ненадолго. Он ведь, кажется, привязан к вашему отцу.
— Был привязан.
— Ах да. Мне говорили. Соболезную. Так вот, его адрес.
Папа ее тоже не интересовал. Понятно, что она сделала такую карьеру — ее вообще не интересовали люди. Только цели.
Она достала из роскошной визитницы квадратик, на котором аккуратным почерком было написано: «Сметанкин Сергей Сергеевич, г. Красноярск, ул. Мангазейская, дом 8, кв. 21».
Я перевернул карточку. Это была визитка одного из самых известных в городе гинекологов. Даже я его знал.
Почему я сказал «Мангазейская»? Рогнеда ведь говорила, он давно с ними не живет. Что он бросил их, когда она была еще маленькая. Тут что-то не так. Впрочем, тут все не так. Надо бы мне купить хороший пуховик и ботинки на гортексе. Там, наверное, уже зима.
— Почему Сергей Сергеевич? — спросил я неожиданно для себя.
— Его отца звали Сергеем. Скажите ему…
Она вздохнула и на миг закрыла глаза, словно прислушиваясь к себе.
— Скажите ему, чтобы он поторапливался.
— Хорошо.
Она не требовала сочувствия, и мне не надо было его выказывать. Это почти всегда получается фальшиво, если надо выказывать сочувствие.
— А скажите, там с вами на курсах… в Красноярске… Не училась такая Таня? Татьяна Васильевна Ларина?
Мама так и не взяла папину фамилию. Наверное, полагала, что Ларина все-таки звучит лучше. Так оно и есть, в общем-то.
— Нет, — сказала она, — не припомню. Там вообще сплошь были женщины. Бедняги, согнали всех в одну кучу. Как овец. Одна тоже была на седьмом месяце. Все время ходила блевать в сортир. Токсикоз. Ее Таня звали? Не помню. Правда не помню.
Я надвинул капюшон парки, но снег все равно бил в лицо острыми злыми иголочками. Огни фонарей и домов дрожали за его густой подвижной сетью. Под ногами тоже был снег, утоптанный, то желтый, то синий, вспыхивающий короткими вспышками.
Я так и думал, здесь была уже зима. И давно. Люди к ней привыкли.
Я остановил встречного прохожего с мерзнущей собакой на поводке и спросил дорогу. Люди с собаками всегда знают дорогу.
— Вы проехали, — сказал он, — это Мясокомбинат. Ничего страшного, вернитесь назад и дойдите до пересечения со Второй Таймырской. Там направо.
— Долго?
— Нет, — сказал он, — совсем недолго. Минут двадцать.
Настоящий потомок первопроходцев.
Снег скрипел под гортексными ботинками, и моя тень то сокращалась, то разбухала в свете фонарей.
У подъезда в столбе света снег крутился как тысяча мелких бабочек.
Кодовый замок был выломан, но в подъезде было тепло. На плиточном полу натекла лужа воды.
Я поднялся на второй этаж и надавил ладонью на кнопку звонка.
Я слышал, как он заливается за дверью искусственной птичьей трелью, но никто не открывал. Я надавил еще раз и не отпускал.
— Кто тама? — спросили за дверью.
Я сказал:
— Я ищу Сметанкина. Сергея Сергеевича Сметанкина. Я его родственник.
Я не был его родственником, но так было удобнее.
— Сметанкина? — повторил голос, я не понял, мужской или женский.
Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выплыло круглое китайское лицо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
