том, что они задумали. В какое положение меня невольно загнали. Это была глупая и эгоистичная злость. Я даже не был знаком напрямую ни с кем из тех, кто участвовал в покушении. Не был уверен, что это хороший выход. Это приводило в замешательство. Вроде все мы были заодно, но… Распространять листовки — это да, на это я был согласен. Может быть, нам действительно нужно было перебить Старейшин, чтобы получить реальный результат для общества. Но смог бы я сделать это? Мог я хотя бы задумать такое?..
На допросе мне было страшно, но полицейский проводил его настолько формально, что принял мою тревогу за робость пай-мальчика, впервые столкнувшегося с хранителями порядка. Он знал, кто мой отец и, похоже, даже мысли не допускал, что я мог состоять в каком-то «предательском» движении.
В ходе расследования не удалось получить никаких обличительных показаний. Насколько я знаю, даже от самих нападавших. Но некоторые их контакты установили с помощью свидетелей. Это были косвенные улики, но под суд отправилось ещё несколько человек.
Все представляли себе, что ждёт нападавших: смертная казнь через добровольный приём яда. Так полагается умирать обесчестившему себя дворянину. Всё-таки они покушались не просто на главу государства, а на живой символ Лакчами. Остальным пришлось бы провести долгие годы в тюрьме и потерять все свои титулы. Но суд вынес другой вердикт. Смерть через повешение — удел головорезов и насильников с самого дна общества. На главной площади, где казни не проводились уже лет пятьдесят. Причём такой приговор вынесли не только исполнителям, а всем, кого удалось обнаружить. Это было настоящим шоком для нас. Никто не ожидал, что Старейшины так обойдутся с благородными семьями, на которых их власть и стоит.
Эта история была слишком похожа на всё то, на чём меня взращивал отец. Та самая ситуация, когда необходимо выбирать между честью и жизнью. Дворянин всегда должен выбирать честь. Я должен был выйти и открыто объявить о том, что я — один из них. Громко изобличить эту уродливую машину Лакчами и быть готовым отправиться на эшафот. Это было полнейшее безумие, но именно так меня воспитывали. И я испугался. Спрятался.
Я не пошёл на казнь. Видел лишь изображение в газете с их висящими телами. Я чувствовал себя опозоренным. Отец забрал меня из этого «скандального» университета. Тогда я узнал об академии, открывшейся специально для нужд освоения Антарты, и поступил туда. Только бы убраться из Лакчами, сбежать от общего лицемерия и собственного позора…
Я остановился, продолжая вертеть в руках незаконченную сову, а Лассон спросил:
— Зачем ты рассказываешь это?
— Не знаю, — ответил я, внезапно ощутив какое-то отвращение. — Понимаешь, в истории с покушением я думал о чести больше, чем о чём-либо ещё. Но где честь вот в этом? — я указал на лежащие перед нами тела. — Меня всегда воспитывали так, словно честь имеет самое главное значение. В какой вселенной пересекаются вопросы чести и убийство нами рабочих «Источника»? Как поступить по чести сейчас? Застрелиться? Как будто мы могли повести себя там как-то ещё! Как будто всё произошло, потому что мы были недостаточно благородны! Слышишь, — я посмотрел на него, — насколько бредово всё это звучит?
— Ты и правда настоящий дворянин, Ашвар Шел-Тулия! — с улыбкой произнёс Лассон. — Тебя всерьёз интересуют эти вопросы! Мы выполняли приказ. Конечно, приказ от подонка, но мы не знали об этом тогда. Разве выполнять приказы — это не по чести? — последнее он произнёс с еле сдерживаемой ухмылкой.
— Да плевать мне на приказы! — выкрикнул я.
Мне снова застилало глаза, а голос начал дрожать:
— Ладно в порту. Я там сделал один выстрел — и то промазал! В Туннеле, Виктор! — по моим щекам побежали слёзы. — Я убил этих людей! Пятнадцать человек — или сколько их было?! Ты видишь, я даже не помню! Я подготовил эту ловушку, я повернул ручку детонатора! Остальные не делали ничего! Я всех их убил!
— Если бы не ты, — твёрдым голосом произнёс Виктор, — твои друзья были бы мертвы.
— Да я знаю! Ты не понимаешь… Было ли это необходимо? Да, было! Хотел бы я умереть, или чтобы мои друзья умерли, лишь бы я не совершил этого? Нет! Но это не помогает, Виктор! Ничего не помогает. Всё это время я бегаю как ужаленный, охочусь за этими лакчамскими шпионами, только бы убежать от этого. От этого поганого Туннеля, от этого поганого взрыва! Не важно, что приказал Катан. Важно, что я сделал. Я думал, что я могу. Что могу, как другие, отбирать жизнь, чтобы спасти другую. Я попробовал. И оказалось, что это не оправдание. Ни цель, ни логика, ничто не помогает избавиться, избавиться, избавиться от этого огня, который полыхает и жжёт меня изнутри! Я не могу так. Не могу быть тобой. Не могу оправдать это. Не могу делать «что необходимо». Не могу так жить. Какая тут к чёрту честь?! Что за бред вообще?! Каким дерьмом меня накачивали всё время! Какие-то сказки про какую-то мишуру, какие-то словеса! И никто, ни один ублюдок не сказал мне, что в реальности меня ждёт только это поганое пламя, которое ничем не погасить!..
Я закашлялся и окончательно разрыдался, не в силах произнести больше ни слова. Лассон не трогал меня и ничего не говорил. Он просто сидел рядом. Когда я немного поутих, он наконец сказал:
— Ты прав, Ашвар. Это дело не для всех. Сколько бы нас ни убеждали в обратном. Я видел таких, как ты. Они оказывались там по своей воле или против неё.
Он затянулся сигаретой и продолжил:
— Я не знаю, как вам жить с этим. Я всегда вижу то, что необходимо, и делаю это. И несу за это ответственность.
Он повернулся ко мне и добавил:
— Знаешь, может, в этом честь и состоит. Не в том, как именно поступать, а в том, чтобы не оправдывать свои действия приказами или формулами благородного поведения. Может быть, честь в том, чтобы полыхать в огне, в который ты сам себя завёл.
Я ничего не ответил. Впервые с Туннеля я не чувствовал себя онемевшим или разрываемым страхами. После истории с Самманчем я ощутил желание жить, но я не чувствовал этой жизни. Кажется, теперь она вернулась. И она была отвратительной.
Но я почему-то всё равно её любил.
Я лежал на холодном каменном полу тюрьмы рядом с мёртвыми телами. Видел эти мрачные серые стены. Видел Нанга, Вайшу и Меката, сидевших в центре. Видел тех, кто по нам стрелял
