Она бы выжила в монастыре, но Робин говорил правду. Здесь не было монастырей, и англичане опасались папистов, как они называли католиков. Она читала молитвы про себя и никогда не крестилась.
Петра не боялась грязной работы, но ее не научили ничему, кроме элементарного ухода за больными бедняками.
Конечно, всегда оставался Робин, и она обещала ему попросить помощи, если понадобится, но она не знала, чего от него ожидать и что она сможет вынести. Она не могла быть его шлюхой, но было бы почти невозможно находиться поблизости от него, не имея ничего.
Тени стали длиннее, поэтому она повернула назад к гостинице. Из головы у нее не выходили слова псалма. «Si ambulem in medio umbrae mortis, non timebo mala…» – «Хотя я вхожу под тень смерти, я не буду бояться…»
Ей пришлось резко броситься в сторону, чтобы увернуться от мчащейся кареты, остановившейся перед «Белой лошадью», и этот момент опасности заставил ее рассмеяться. Были практические причины бояться ходить в темноте. Она смотрела, как дилижанс выгружает пассажиров и их багаж и поглощает других. У всех людей есть цель в жизни.
Она спросила конюха, что это за дилижанс.
– Ну, это Гилдфорд-флаер, да, мисс, и с Могучим Майком Коккрофтом на козлах. Будет там через два часа сегодня вечером, это точно.
Кок. Петра перевела взгляд с пыльного, тяжело груженого дилижанса на невысокого дородного мужчину, пьющего что-то из огромной кружки, попутно флиртуя с кокетливой служанкой. Два часа до Гилдфорда?
– Могу ли я купить в нем место? – спросила она.
– А разве вы не из фургона?
– Да, но у меня есть деньги.
– Я спрошу, но вам придется поторопиться, мисс. Могучий Майк не будет ждать.
Петра побежала в гостиницу, поднялась в спальную комнату и схватила свой узел, давая объяснения попутчикам. Она сбежала вниз и обнаружила кучера уже на козлах с вожжами в руке.
– Место наверху за шиллинг, – сказал конюх. – Поторопитесь. Вы можете заплатить ему по приезде.
Петра взобралась по лесенке и села, втиснувшись между двумя мужчинами. Экипаж тут же дернулся и поехал, и она была рада, что прижата так сильно. Флаер выехал на Гилдфордскую дорогу и набрал скорость, грум на козлах протрубил в рог, чтобы отпраздновать этот факт. Петра схватилась за рукав мужчины справа. Он, похоже, был не против.
«Петра, Петра, подумай, что случилось, когда ты в последний раз действовала импульсивно!»
«Я сбежала, – сказала она своему протестующему разуму. – Останься я с леди Содуэрт, сейчас была бы уже в Милане или, что более вероятно, убита при попытке сбежать».
И петухи были символами ее удачи.
Она увидела флюгер[17] на башне, указывающий на запад. «Следуй за петухом».
«Скачи на кок-хорс в Банбери-Кросс».
Где бы это ни было, если все остальное не удастся, она поедет туда искать счастья.
* * *
Робин забыл, что возвращение в свой дом будет означать возвращение к обязанностям, но как только его секретарь, Тревельян, выразил радость по поводу его выздоровления, он стал говорить о корреспонденции и бумагах, которые нужно подписать, а также о том, что Робин должен ознакомиться с ситуацией между Австрией и Пруссией.
Австрия управляет Миланом, сразу же подумал Робин, но отбросил эту мысль. Он разберется с Варци, но не будет больше тратить времени на Петру. Она сделала свой выбор. Тревельян мог быть требовательным, как школьный учитель, именно он когда-то и был учителем Робина и всегда оказывался прав.
Разобравшись с большинством срочных дел, Робин обратился к Тревельяну:
– Если придет какая-либо информация об Италии, я хотел бы с ней ознакомиться.
Тревельян был рядом у стола, аккуратно ставя печать Робина на уже готовые письма.
– Об Италии, сэр?
– Об Италии. Знаешь, это такая длинная страна, похожая на сапог?
– Да, сэр.
Проклятие. Робин никогда не опускался до сарказма, а Тревельян, вероятно, уловил намек на некоторые его нелепые приключения. Он все еще считал своим долгом быть информированным обо всех делах Робина. Они уже закончили?
Тревельян принес еще одно письмо, печать была не сломана. Робин с первого взгляда понял, что оно от матери.
– Почему ты не дал мне его первым?
Секретарь покраснел:
– Я… э… я взял на себя смелость сообщить графине о вашей ране, милорд.
Робин пришел в ярость:
– Будь проклято твое черное сердце! Это всего лишь царапина, но ты знаешь, как она будет беспокоиться. Мне надо бы сейчас же уволить тебя.
Тревельян побледнел.
– Ее сиятельство просила, чтобы я информировал ее обо всех ваших ранах, сэр.
И он вряд ли мог ослушаться его мать.
– Убирайся, – прорычал Робин и сломал печать на плотной бумаге. Она измучает себя переживаниями… – Черт! – пробормотал он, потом крикнул: – Тревельян! Вернись сюда!
Секретарь немедленно вернулся.
– Моя матушка завтра приезжает. Скажи миссис Данскейп приготовить ее комнаты и… в общем, делай все, что нужно.
– Да, сэр. Мои извинения, сэр.
– О черт. Если бы мне было плохо, она захотела бы быть здесь, и, думаю, она будет в восторге, увидев, что я здоров.
После ухода секретаря Робин стал мерить шагами комнату, но резко остановился от боли. Стук в дверь возвестил о приходе тщательно умытого кухонного мальчишки, недавно повышенного до должности псаря. Он поставил Кокетку на пол, и она побежала к Робину.
– Ну вот, опять ты, – проворчал Робин, беря собачку на руки. – Петра была права. Я бессердечное чудовище, не правда ли? Пренебрегать такой преданностью, такой любовью!
Он знал, что грех собачки в том, что она напоминает ему о Петре. Кокетка была у него всего неделю, когда он встретил сестру Иммакулату, и после этого они пережили несколько выдающихся приключений, они трое. Он не забыл отослать мальчишку заниматься другими делами и снова сел за стол, посадив на него Кокетку, что ей, похоже, очень нравилось.
– Пет[18] и Петра, – сказал он, поднимая голову собачки, как будто в ярких глазах мог быть разумный ответ. – Неужели она в отличие от тебя вероломная стерва?
Собачка склонила голову набок, как будто задумавшись.
– Но ты наконец-то будешь полезной, моя маленькая безделушка. Если повезет, сообщишь синьору Варци, что я в Лондоне, и он появится из своего убежища. Тогда мы сможем отплатить ему за его жестокость к тебе.
* * *
Петра действительно прибыла в Гилдфорд меньше чем через два часа и заплатила Могучему Майку Коккрофту его шиллинг.
– Что вы собираетесь делать теперь? – угрюмо спросил он. Петра колебалась. У этого грубоватого здоровяка глаза были добрые.
– Останусь здесь на ночлег, сэр, а утром продолжу свой путь.
