Читаем без скачивания Ричард Львиное Сердце - Морис Юлет

Между тем опять всплыл на поверхность вопрос о короне Иерусалимской. Граф Шампанский сел на корабль и приплыл в Дарум выпросить ее для себя у Ричарда. Он также привез ему известие, что герцог Бургундский скончался от удара.

— Кажется, Бог все еще хоть немножко на моей стороне, — сказал Ричард. — Угарная свеча погасла! Но следующие слова показали, что он ошибся.

— Прекрасный государь мой! — проговорил граф Генрих. — Мне грустно, что я должен сообщить вам еще кое-что: перед отъездом из Акры я виделся с аббатом Мило.

По лицу Ричарда пробежали серые тени.

— О, продолжайте, братец! — прохрипел он. Молодой человек запнулся.

— Прекраснейший мой государь! Господь поражает нас в разные места и всегда находит прорехи в нашей броне.

— Ну, говорите дальше! — торопил Ричард, присмиревши.

— Дорогой мой государь, братец! Аббат Мило уехал из Акры за три недели перед смертью маркиза. С ним вместе уехала и мадам Жанна, но он вернулся без нее. Вот все, что мне известно; но это не все, что известно аббату.

Услышав имя Жанны, король начал быстро дышать, как это делаем мы все, когда нас больно поразит неожиданный удар. Затем он слушал, не подавая признака волнения, и под конец спросил;

— Где Мило?

— Он в Акре, государь, — отвечал граф. — И сидит в тюрьме.

— Кто заключил его туда?

— Я сам, государь.

— Вы поступили неправильно, граф. Отправляйтесь обратно в Акру и привезите его ко мне.

Шампанец уехал.

Как вам известно, от большого волнения Ричард терял способность говорить: глубоко проникал удар ему в душу, и там горе застывало. Более, чем когда-либо, в таких случаях он не признавал ничьих советов, кроме своих собственных, а они были хуже всех на свете. Еще счастье аббата Мило, что он был в заточении. Теперь вы поймете, почему он выкрутил то изречение, с которого начинается эта глава.

После того как на лице Ричарда мелькнула тень от острой боли, он заглушил свое горе пороками. Говорить так грубо, как он говорил под конец с графом, можно было только с лакеем. Зная его нрав, Генрих Шампанский ушел от него в ту же минуту, как заслышал эти слова. А король Ричард сел к столу да и просидел три часа, не шелохнувшись. Он был буквально недвижим, сидел прямо; а на лицо его легли сероватые тени, только на скулах оно побелело. Его рука, также побелевшая на сгибах, крепко держалась за край стола; глаза, не моргая, смотрели на входную дверь. Люди входили и уходили, опускались перед ним на колени и докладывали, что им было нужно. Затем, встретив его окаменелый взор, откланивались и тихо пятились назад.

Если король думал о чем-нибудь, это никому не было известно; если он что-либо чувствовал, никто не осмеливался прикоснуться к его больному месту. Может быть, эта книга хоть слегка обрисовала вам, чем была для него Жанна. Прибавлю только, что с первого же намека король знал, для чего она ушла с аббатом Мило и почему отправила его обратно одного.

Королева знала, потому что Жанна сказала ей; а он знал, ничего не слыхав. Да, она ушла, чтоб спасти его от себя самой! Она опасалась его, потому что чересчур любила, а ее красота распаляла его страсть; и вот, не решаясь искалечить свою красоту, она стремилась скрыть ее подальше от него. Более высокой любви быть не может. Если б он только подумал об этом, сердце его смягчилось бы. Но он не думал об этом; он знал наверно.

Под конец своего угрюмого бдения, Ричард встал и вышел из дома. Ему подвели коня; сквайры явились на зов по гарнизонному расписанию. Он объехал вокруг стен городских, выбрался за ворота и поскакал к холмам на разведку. Пожалуй, он говорил немного отрывистей и суше, чем обыкновенно; может быть в его, всегда звонком, голосе послышалась помертвелая нотка. Но других признаков волнения не было заметно. За ужином, пред лицом всех, он пил и ел, как обыкновенно. Только раз испугал он присутствующих: выронил из рук свой большой золотой кубок, и он раскололся.

Минула ночь — и все, как христиане, так и сарацины, увидели, что король Ричард вдруг стал совсем Другой. Как будто им овладел дух безмолвного ожесточенья, дух дьявольского лукавства с перерывами безумства. Терпеливо расставлял он по холмам ловушки сарацинам и убивал всех, кто попадался ему в плен. Однажды он напал на большой караван верблюдов, направлявшихся из Вавилона в Иерусалим; разрубив на куски весь отряд конвойных, он предал смерти также купцов и путешественников. Казалось, он тем охотнее разил других мечом, что сам подставлял себя под удары, только никак не мог получить их. А он, без сомнения, заслужил их. Он совершал подвиги безумной, невероятной отваги, а рядом проявлял чрезвычайную любезность странствующего рыцаря: ездил один, один же, собственными руками, вызволял других, дозволял врагу отрезывать себя от своих, а затем один или с горсточкой рыцарей прокладывал себе дорогу обратно в Дарум.

Под боком у него все время были де Бар, ярл Лейчестер и гроссмейстер. Гастон Беарнец спал у него в ногах и всюду крался за ним, как кошка. Но всех их измучило это его ужасное настроение. Наконец, возвратился граф Шампанский с аббатом Мило, но с еще худшими вестями. Яффе приходилось совсем плохо: она опять была в осаде. Епископ Сарумский вернулся с Запада с веткой засохшего терновника и с целой повестью о гибнущем заброшенном королевстве,

Прежде всех других Ричард принял наедине Мило. Насчет этого свидания добрейший аббат говорит в своей книге весьма сдержанно; и то, про что он умалчивает, имеет гораздо более значения, нежели то, про что он говорит. Вот его слова:

"Я застал моего господина сидящим в постели в своей броне. Мне сказали, что уже два дня он ничего не ел, и его непрерывно рвало. Тем временем он успел убить до пятисот сарацин. Я полагаю, он узнал меня.

— Скажи мне, добрый человек (странное обращение!), — спросил он, — как зовут того, к кому тебя водила мадам Анжуйская?

— Государь! — отвечал я. — Мы ходили к Повелителю ассассинов, которого зовут Старец из Муссы.

— К чему же ты ходил туда, монах? — продолжал он и шарил рукой, чтобы схватиться за меч, но не мог его найти, а между тем он был у него под рукой.

— Государь! — отвечал я ему. — До мадам дошли слухи, будто маркиз и этот Старец сговорились вас убить.

На это король Ричард не ответил ничего, только обозвал меня дураком. Притом он спросил:

— А какая смерть постигла маркиза?

— Государь! Самая злополучная. Он отправился на Ливан для свидания со Старцем и ушел от него в сопровождении двух ассассинов, но при нем не было никого из своих.

Его спутники дошли с ним до города Сидона и, по условленному знаку, зарезали его своими длинными ножами. Затем они отрезали ему правую руку, и один из них отправился с ней к Старцу, а другой остался близ трупа и уснул мирным сном. Там его нашли и сожгли живым.

Король ничего не ответил, но дал мне денег и небольшое драгоценное украшение, которое он всегда носил, точно я сослужил ему какую-нибудь службу! Затем он кивнул головой в знак прощанья, и я ушел от него, не переставая удивляться. После того несколько недель он ни слова со мной не говорил".

Из этого вы можете заключить, что Ричард был очень болен. Да, он был болен: умственный недуг питал недуг телесный, и из объедков этого пира поднимало свою косматую голову кровавое ожесточение. И посейчас в Сирии матери пугают своих детей, что их возьмет Мелек-Ричард — такое воспоминание оставила по себе ужаснейшая пора, когда он не знал ни жалости, ни покоя. Он никому не говорил о своих намерениях и ничего не желал выслушивать от других. Епископ Сарумский явился с целым запасом зловещих новостей: граф Джон попирал Англию пятою; Филипп французский вступил в Нормандию со своими войсками; вельможи Аквитании восстали. Если уж Бог судил, чтоб Ричарду нечего было делать на Востоке — на Западе его призывало кипучее дело. Да, но разве у Бога нет здесь дела? Что будет с Яффой, трепещущей под вражеским мечом? Что будет с Акрой, где французские войска тонули в грязи, где обе королевы были в их власти, а Сен-Поль творил суд и расправу? А что будет с Жанной?

Ни одна живая душа не продохнула ее имени, а между тем, и день, и ночь ее облик витал перед умственным взором короля Ричарда, наполовину скрытый багровыми облаками. Эти облака, мелькавшие по милому личику, были то рассеянный полк, то сбитая конница в припадке бешеного бегства. Из воротившейся кучи вдруг вскидывались белые длинные тонкие руки — руки Жанны, обагренные кипучей кровью… Но и наяву, как и в мечтах, когда он мчался драться или вдруг останавливался спасать других, являлась новая страшная окраска: чернота покрывала кровь. И из этой тьмы подымалась одна рука. Она предостерегала:

— Терпи!.. Я оторвана от тебя, я окружена непроницаемой оградой, я далеко от тебя!..

Так всегда было: угрозы, порочные стремления, кораблекрушение, гибель; у нее — предсмертные судороги и самоотречение, у него — бешенство и поражение. Но то были благодетельные муки. А были и другие, не столь очистительные, проклятые муки: это — когда в его голове внезапно являлась мысль, что ею владеет другой, что он ограблен и не в силах вернуть свое. В таких случаях бешенство дикого зверя заливало его бурным потоком. Ведь тут нельзя было не ринуться, крадучись, вперед, ни сверкнуть в воздухе мечом, ни рвануть врага зубами. Это — не Жиль де Герден! Здесь были только налицо все свойства силы и хищные похоти лютого зверя, но без его силы. В такие минуты дьявольского наваждения Ричард мерял взад и вперед свою комнату или плоскую крышу, а в его диких охотничьих глазах сверкало неистовое бешенство леопарда в клетке.