Негр начал храпеть. Это было его оборонительным рефлексом против тех, кто хотел втиснуться к нему на скамейку. Его храп отличался редкостным звучанием, все удовольствие от которого получал сам храпевший. Джерри встал, положил «Чикаго трибюн» на скамейку и пошел побродить по городу. Все казалось ему пустым и ненужным. В этот момент он не находил никакого объяснения бестолковости своей жизни. «Куда я иду и зачем?» — спрашивал он себя, словно затверживая катехизис, и, глядя вдаль, на вершины небоскребов, чувствовал легкий голод.
Побродив часа два, он вернулся обратно в вокзальный зал ожидания. Старый негр уже проснулся и читал оставленную Джерри газету. Он, видно, недавно снова зарядился чесноком, потому что запах стоял убийственный. Даже самые сильные духи не смогли бы забить смесь ароматов, которая неслась изо рта старика.
В зале ожидания царила обычная теснота. Народу было много. По-видимому, никто еще не улетел на Луну. Джерри потолкался туда-сюда и заглянул мимоходом в туалет. Подождав десять минут в очереди, он получил в свое распоряжение маленькую кабинку, на белых стенах которой имелось больше рисунков, чем в любом среднем американском доме, и больше порнографии, чем в известном бестселлере «Мэйми Стоувер». Доктор Хинсей мог бы получить отличный материал для исследования полового поведения мужчин, если бы разослал своих агентов на пару дней по публичным уборным.
Джерри взялся за ручку двери и хотел поскорее расстаться с кабинкой, но замок испортился. Дверь не желала открываться. Джерри начал стучать в дверь кулаками и звать на помощь. Но никто не обращал внимания на гром, идущий из маленькой кабинки. Люди с самого рождения привыкли к шуму и грохоту и спохватывались только тогда, когда наступала тишина.
Джерри Финн оказался пленником. Под самым потолком была маленькая форточка, но через нее могла бы пролезть только кошка. Джерри снова начал колотить в дверь. Ему хотелось поскорее выйти на свободу, на свежий воздух, к людям. Но спасение не приходило. Он все еще был точно в тюрьме, где никто не угрожал повышением квартплаты или вечным пламенем ада. Отчаяние, охватив мозг, затем сковало руки и ноги. Джерри был уже готов на самоубийство, и его удерживало только то, что надо было самому наложить на себя руки. Он вспомнил Джоан, которая все еще оставалась его женой. Брачный союз, этот великолепный экзамен на алименты, все еще связывал его и Джоан — святое воплощение небесной наивности, которое, вероятно, все еще ожидало возвращения мужа, чтобы наконец получить развод, а затем — законную, твердую плату за любовь: алименты.
Безнадежность привела за собою бессилие. Джерри сел на крышку унитаза, и мысли его полетели назад; словно стая голубей, завезенных на чужбину и выпущенных из клетки, они пролетали над вереницей прожитых лет. И вот Джерри увидел вновь свое детство и услыхал тихую песню милой матери. Под обаянием детских воспоминаний он достал из кармана расческу, оторвал кусочек тонкой бумаги от прикрепленного к стене рулончика и сотворил из расчески и туалетной бумаги маленький музыкальный инструмент. У него было — точно у пастушеской свирели из древней Нубии — нежно дрожащее, простое и грустное звучание.
В ожидании освобождения Джерри Финн стал потихоньку наигрывать финские народные песни, которых в чикагском вокзале Ла Салль еще никто никогда не играл. Во всяком случае, на карманном гребешке…
Нет нужды представлять не отстающему от времени читателю мистера Говарда Эткесона. Каждый знает — или по крайней мере каждый должен знать, — что это художественный директор величайшей в мире компании, выпускающей граммофонные пластинки, то есть человек, который знает вкус публики. Тысячи исполнителей модных песенок-боевиков благословляют его имя, ибо без мистера Эткесона они не были бы модными исполнителями. Мистер Эткесон — известный и признанный благодетель, он всегда что-то берет у одних и дает другим, в то же время оставляя и себе приличное посредническое вознаграждение. У него драгоценные принципы адвоката, мораль коммерсанта, пухлые руки, мягкое округлое лицо и тоненький пастушеский тенорок, обладающий непреодолимым стремлением вырываться наружу через нос.
И без этого описания многие узнали мистера Эткесона, когда он шел с коричневым кожаным портфелем в руке на вокзал Ла Салль. Он отправлялся в Голливуд на поиски новых граммофонных звезд. Синатра, Отри, Лита Роза, Ле Баксер, Эдди Фишер, Билли Смит и многие другие уже напели себе состояние и своевременно устранились от артистической деятельности.
Мистер Эткесон вступил под навес вокзала и надвинул шляпу на самые глаза, избегая охотников за автографами. Вдруг он остановился и прислушался. Откуда-то из неведомых глубин доносилась неведомая музыка. Мистер Эткесон помотал головой, не веря собственным ушам. Он сделал несколько шагов вперед и снова вернулся на прежнее место. Музыка продолжалась. Она была красива и печальна и казалась как раз подходящей для публики. Мистер Эткесон огляделся кругом и подумал, что какой-то пассажир несет во внутреннем кармане портативный радиоприемник. Нет! Ложная догадка. Музыка доносилась снизу, звучала где-то у самых его ног. Мистер Эткесон присмотрелся к имевшимся внизу у стены подвальным окнам, которые были чуть-чуть приоткрыты. Затем он сделал вид, будто завязывает шнурки на ботинках, и таким образом получил удобный случай нагнуться к одному из этих окон.
Ухо его уловило нежнейшую мелодию, а нос — грубейший запах аммиака. Он отошел подальше от окна и громко воскликнул:
— Флейта? Нет? Рожок? Нет! Саксофон? Нет! Что же это за дьявольщина?
Он чуть ли не бегом помчался в зал ожидания, а оттуда — в мужскую комнату. Музыка прекратилась. Мистер Эткесон, продолжая обдумывать эту мистерию, вернулся в зал ожидания и призвал на помощь полицейского. Тогда они уже вдвоем вошли в мужскую комнату, и на этот раз оба услыхали прелестную музыку, которая доносилась из крайней кабинки, что возле наружной стены.
— Там! — воскликнул мистер Эткесон, указав рукою на маленький концертный зал.
Он подошел и осторожно постучал в дверь. Музыка тотчас прекратилась.
— Кто там? — заревел подоспевший полицейский.
— Это я, — послышался робкий, усталый ответ. — Замок испорчен. Я не могу выйти.
— Зачем же вы пошли туда со своей музыкой? — осведомился полицейский.
Из кабинки не отвечали, но мистер Эткесон сам ответил полицейскому:
— Не задавайте дурацких вопросов! Вы, кажется, должны знать, что это место — как могила: если приспичило, то приходится идти. Отоприте дверь!
Полицейский потрогал замок, но дверь не поддавалась.
— Наверно, придется ломать, — засвидетельствовал представитель власти и пошел искать лом. Однако ему не понадобилось это грубое орудие, так как он встретил в зале ожидания своего старого знакомого Дика Гомера, известного также под именем Отмычка-Дик, и сказал ему:
— Ну-ка пойдем, откроешь дверь!
— У меня нет инструментов, — ответил честный специалист своего дела. — А что за дверь?
— Дверь уборной. Самый обыкновенный автоматический замок.
Условно освобожденный взломщик задумался на миг и сказал:
— Достань мне кусок железной проволоки или шпильку для волос, или хоть какой-нибудь гвоздь.
Представитель власти был немного недоволен поручением, но все же ему удалось получить у одной негритянки железную шпильку, которую он и вручил мистеру Гомеру.
— Показывай дверь! — скомандовал мистер Гомер.
Полицейский привел замочных дел мастера в мужскую комнату, где мистер Эткесон разговаривал через дверь с мистером Джерри Финном. Мистер Эткесон зашел уже так далеко, что достал из своего портфеля бланки договора, который он собирался тут же подписать. Ему пришлось на мгновение прервать приятный диалог, но только на мгновение, ибо Дик Гомер не первую дверь отпирал шпилькой для волос. С изумительным мастерством он погнул шпильку в разные стороны, вставил ее в скважину замка и распахнул дверь. Потрясенный узник недвижно сидел на крышке унитаза и смотрел на своих освободителей.
— Какой у вас инструмент? — спросил мистер Эткесон, сгорая от любопытства.
— Да, приятель. А ну, покажи свой инструмент, живо! — зарычал полицейский.
— У меня нет никакого инструмента, — отвечал Джерри невинно.
— Не придуривайся! — закричал полицейский, вытаскивая Джерри из необычной музыкальной комнаты. — Все равно мы тебя заставим признаться.
Дик Гомер злорадно усмехнулся, ибо он знал чикагскую полицию. Джерри беспомощно взглянул на мистера Эткесона.
— За что вы на меня напустились? — спросил он дрогнувшим голосом.
— За культурное безобразие в общественных местах, — ответил полицейский и хотел было схватить Джерри за рукав.
Но тогда вмешался мистер Эткесон.
