Читаем без скачивания Убийственный Париж - Михаил Трофименков

Поначалу они затаились, приняв меры предосторожности. Сочувствующие охранники передали им ключи от камер, и они отомкнули двери, с тем чтобы так же незаметно запереться обратно, когда закончится мятеж. Смысл этих манипуляций заключался в том, чтобы уголовники, движимые благим порывом освободить товарищей по несчастью, не выбили двери политических камер и никто не обвинил бы «политиков» в бунте. Но отсидеться было немыслимо.

В распахнутых дверях камеры Альтмана появилось лицо. Лицо ли? «Самое кошмарное, какое только можно вообразить, пузырящееся слюной ненависти лицо. Штрафбаты, кайенская каторга, бульвар Преступлений — оно несло с собой все мыслимые воспоминания, почерпнутые из дурной литературы».

— Отсиживаетесь, мыши?!

— Сейчас, земляк, сейчас: только обуемся.

Но человека с лицом-кошмаром уже увлекла за собой вулканическая лава разъяренных, потных, полуголых, расписных тел, катившаяся по тюремным лестницам. Некоторые «политики» испытали острое искушение раствориться в этой животной лаве, высадить ворота и — все равно помирать — полечь на парижских улицах под пулеметным огнем. Не удалось: музыка бунта внезапно сменила тональность.

Дудки и губные гармошки — не галлюцинация ли это? Забыв о том, что — теоретически — бунтуют для того, чтобы вырваться на свободу, зэки, запрудившие двор, пустились в пляс, как пускались каждое 14 июля своей жизни на Пигаль и в Бельвиле. Нет под рукой подружек — не беда: разбившись на пары, прожженные мужики веселились, как дети, кружась в кольце тюремных стен.

Некоторые, правда, бросились к умным «политикам» с вопросом: «А куда нам теперь?» Те могли ответить разве что: «Некуда». Выходы намертво перекрыли решетки, опущенные охраной, и взяли под прицел пулеметы. Тюрьму окружила полицейская «мобильная гвардия». В качестве карателей в Сантэ около полуночи перебросили фельджандармерию. Затем — не менее двухсот милиционеров будущего гауптштурмфюрера (по его словам, он плакал, надев немецкую униформу, но, что поделать, крестовый поход Единой Европы против большевизма требовал жертв) французской дивизии СС «Шарлемань» Жана Бассомпьера.

Нифельд, немецкий командир, требовал голов всех «политиков»: «Я хочу войти в камеры, красные от крови». Его парни добродушно шутили: «А, это „политики“? „Политики“ — пиф-паф». На совещании в кабинете директора французская сторона убедила Нифельда, что входить немцам в тюрьму сейчас бессмысленно: темно, в тюремных лабиринтах они не ориентируются, так что лучше подождать, пока уголовники устанут. Бассомьпер утверждал, что только благодаря ему удалось предотвратить резню, но утверждал-то он это, когда его судили. Хотя, зная, насколько прихотливы отношения между фашистской Францией и Францией Сопротивления, в это можно поверить.

После трех часов утра милиция через решетки и окна открыла шквальный огонь. Пули гулко рикошетили по коридорам. Потеряв шесть человек убитыми, уголовники к четырем утра разбежались по камерам: в одну из них — на восьмерых — набилось пятьдесят восемь бунтовщиков. Кто-то — помирать, так с музыкой — затянул «Интернационал», раскаявшись в бессмысленности своего существования по сравнению с коммунистами.

«Политики» же, как и планировали, заперлись, а ключи, уличавшие охрану в сговоре с ними, мистическим образом исчезли. Хотя на несколько дней тюрьма была полностью отрезана от внешнего мира и фанатики из милиции могли творить что угодно, никто из «политиков», к их недоумению, не пострадал: их камеры даже не обыскали.

Репрессии, однако, намечались жестокие. Нифельд, компенсируя полуночный афронт, требовал двести трупов. Ну ладно, сто. Бассомпьер, если ему верить, успешно сбивал ставки. В кабинете Фаржа обосновался военный трибунал — предотвратив бессудные убийства, удалось выгадать время для торга с немцами. Обошлись малой кровью. 15 июля в 18.30 у стены, отделяющей тюрьму от улицы Жана Долана, началось приведение приговоров в исполнение: двадцать восемь заключенных были расстреляны в четыре приема — фактически по воле жребия. Все они были уголовники, в большинстве своем молодые, не рецидивисты. Отбывавшие смешные два, а то и полтора года за кражи, а то и просто подследственные по делам о воровстве, шантаже, нанесении телесных повреждений.

Один из них перед смертью крикнул, что твоя Зоя Космодемьянская: «Красная армия отомстит!»

Весть о бунте заставила грезить Жана Жене (11), только в марте откинувшегося гения. Свои садомазохистские видения он запечатлел в «Торжестве похорон». «В течение двух дней заключенные, взломав двери камер и раздобыв кое-какое оружие, сделались хозяевами тюрьмы, и она превратилась в ужасное место, где бесконтрольная сила заменила закон. Сами заключенные приходили в ужас. Охрана разбежалась, затворив наружные решетки, и мы попали в крысоловку, не имея возможности выйти за стены, где нас поджидали вооруженные полицейские и солдаты. Если кто-то из нас показывался в окошке, какой-нибудь жандарм прицеливался и стрелял. У нас не было припасов. Обезумев, мы уже не понимали, с кем сражаться. <…> Мы если и передвигались, то медленно, осторожно, держа перед собой трухлявые тюфяки, служившие хоть каким-то прикрытием. <…> Малолетков страх и упоение авантюрой, ее экстраординарность, близость кары, которая представлялась тягчайшей, бросали друг друга в объятия, заставляя искать любви матерых парней…»[14] Кто о чем…

29 июля немецкий посол Абец лично освободил, прилюдно обняв, Бюкара и его «горилл». В 1946 году Бюкара расстреляли; Бюссьера приговорили к пожизненному заключению, в 1951-м освободили — через два года он умер. Камеру в Сантэ тогда же занял Бассомьпер. Он успел повоевать на Восточном фронте, получить Железный крест, сдаться в советский плен, бежать, когда его этапировали во Францию, перейти пешком Альпы и попасться 28 октября 1945 года на борту судна, отбывавшего из Неаполя в нацистский рай — Южную Америку. Среди предъявленных ему обвинений расстрел в Сантэ занимал почетное место. По свидетельству тюремного священника, он умер с редким достоинством. Когда 20 апреля 1948 года за ним пришли, чтобы везти на казнь в форт Монруж, он встретил тюремщиков презрительно: «Вы ранние пташки, господа. Пришли, как воры, да-да, как воры». И, проходя под конвоем по коридору тюрьмы, которую недавно залил кровью, громко попрощался с товарищами по несчастью.

P. S. Самый знаменитый фильм о побеге из Сантэ — «Дыра» Жака Беккера (1960). Побег Вожура навеял Маруну Багдади «Дочь воздуха» (1992) с Беатрис Даль в главной роли. Вожуру посвящен документальный фильм Фабьен Годе «Не выпускайте меня на свободу, я сам с этим справлюсь» (2008). В фильме Жана Поля Раппно «Счастливого пути» (2003) есть сцена хаотической эвакуации Сантэ в июне 1940 года.

Глава 32

Улица Сантэ

Лицо и маска Жозе Джованни (1960)

Напротив главного входа в Сантэ до начала 1980-х располагалось кафе «А ля бонн сантэ». Банальное название «На здоровье» в виду тюрьмы «Здоровье» окрашивалось черным юмором. Типа: «За добрую тюрьму» или «Чтоб вам хорошо сиделось».

Здесь после смены пропускали по стаканчику надзиратели. Смаковали первый за многие годы кальвадос или пастис только что освободившиеся зэки. Почтительное сочувствие окружало родственников подследственных по тяжелым статьям и смертников. Они расспрашивали, не делил ли кто камеру, не встречал ли в больнице, не слышал ли чего об их детях или братьях. Пытались разговорить тюремщиков, а если повезет, то подружиться с ними или подкупить.

В 2001 году Жозе Джованни (1923–2004), сценарист «Искателей приключений» (1967) Робера Энрико и «Второго дыхания» (1966) Жана Пьера Мельвиля, режиссер фильмов «Последнее известное место жительства» (1970) и «Двое в городе» (1973), снял фильм «Мой отец спас мне жизнь», ставший его завещанием. Герой фильма Джо — никчемный отец, которого ненавидят собственные жена и сын, просадил свою жизнь в покер. Но, когда двадцатидвухлетнего Маню приговорили к смерти за налет, пошедший не по плану и обернувшийся пятью трупами в последнем акте, Джо посвятил себя спасению сына. Почти переселился в «На здоровье», умолил родных жертв поддержать ходатайство о помиловании и совершил чудо — пробился к президенту, и тот за трое суток до казни заменил «вышку» на двадцатилетнее заключение. От сына Джо не услышал ни слова не то что любви, но даже благодарности.

Фильм стал запоздалым покаянием режиссера. Маню — это сам Джованни, в конце 1940-х звавшийся еще Жозефом Дамиани. Это его отец четыре года безвылазно провел в «На здоровье». В этом фильм достоверен. Но только в этом.

Джованни, как писатель и режиссер, родился в тюрьме. Первый его шедевр — сценарий фильма Жака Беккера «Дыра» (1960), объяснение в ненависти к Сантэ, начинался безыскусным обращением к зрителям: «Здравствуйте… мой друг Жак Беккер изложил во всех подробностях одну историю… подлинную историю. Мою собственную. Произошло это в 1947-м в тюрьме Сантэ…»[15]