– Графиня, вы не можете отказать господину Жильберу в столь обоснованной просьбе.
– Какие подлости он совершил! – воскликнула Андре. – Об этом, конечно, знает королева, ибо она сопроводила мою просьбу о его аресте собственноручной припиской.
– Однако, – возразил король, – мнения королевы еще недостаточно; было бы неплохо, чтобы ее убежденность разделял и я. Королева есть королева, но я как-никак – король.
– В таком случае, ваше величество, знайте: тот Жильбер, о котором идет речь в моем письме, совершил шестнадцать лет назад ужасное преступление.
– Ваше величество, благоволите спросить у госпожи графини, сколько лет нынче этому человеку. Король повторил вопрос Жильбера.
– Лет тридцать, – отвечала Андре.
– Ваше величество, – сказал Жильбер, – если преступление было совершено шестнадцать лет назад, его совершил не мужчина, а ребенок; предположим, что с тех пор мужчина не переставал раскаиваться в преступлении, совершенном ребенком, – разве не заслуживает он в этом случае некоторой снисходительности?
– Как, сударь, – удивился король, – выходит, вы знаете того Жильбера, о котором идет речь?
– Я знаю его, ваше величество, – ответил Жильбер.
– И он не повинен ни в чем другом, кроме юношеского проступка?
– Насколько мне известно, с того дня, как он совершил преступление – преступление, ваше величество, а не проступок, ибо я не столь снисходителен, как вы, – с того дня ни единое существо в целом свете ни в чем не могло его упрекнуть.
– Ни в чем, кроме составления отвратительных, источающих яд пасквилей.
– Ваше величество, спросите у госпожи графини, не было ли истинной причиной ареста этого Жильбера желание предоставить полную свободу действий его неприятелям, точнее, его неприятельнице, дабы она могла завладеть неким ларцом, содержащим некие бумаги, способные скомпрометировать одну знатную придворную даму. Андре задрожала всем телом.
– Сударь! – прошептала она.
– Графиня, что это за ларец? – спросил король, от которого не укрылись трепет и бледность графини.
– О, сударыня, – вскричал Жильбер, почувствовавший себя хозяином положения, – оставим уловки, оставим увертки. Довольно лгать и вам и мне. Я тот Жильбер, что совершил преступление, я тот Жильбер, что сочинял пасквили, я тот Жильбер, что владел ларцом. Вы – знатная придворная дама. Пусть нас рассудит король: предстанем перед его судом и поведаем нашему королю, а с ним и Господу, обо всем, что произошло между нами, и, покамест Господь не вынес своего приговора, выслушаем приговор короля.
– Поступайте, как вам заблагорассудится, сударь, – отвечала графиня, – но мне сказать нечего, я вижу вас впервые в жизни.
– а о ларце впервые в жизни слышите? Графиня сжала кулаки и до крови закусила бледную губу.
– Да, – сказала она, – впервые вижу и впервые слышу.
Но для того, чтобы выдавить из себя эти слова, ей пришлось совершить такое усилие, что она покачнулась, точно статуя при начале землетрясения.
– Сударыня, – сказал Жильбер, – берегитесь, вы ведь, надеюсь, не забыли, что я ученик Джузеппе Бальзамо, и власть над вами, какою обладал он, перешла ко мне спрашиваю в первый раз, согласны ли вы ответить на мой вопрос? Где мой ларец?
– Нет, – сказала графиня, находившаяся в чрезвычайном смятении и, казалось, готовая броситься вон ив комнаты. – Нет, нет, нет!
– Ну что ж! – ответил Жильбер, в свой черед побледнев и угрожающе воздев руку. – Ну что ж! Стальная душа, алмазное сердце, согнись, разбейся, смирись под неодолимым напором моей воли! Ты не хочешь говорить, Андре?
– Нет, нет! – вскричала обезумевшая от ужаса графиня. – Спасите меня, ваше величество! Спасите!
– Ты заговоришь, – сказал Жильбер, – и никто, ни король, ни Бог, не спасет тебя, ибо ты в моей власти; ты заговоришь, ты откроешь все тайники своей души августейшему свидетелю этой торжественной сцены. Сколько бы ни отказывалась госпожа графиня впустить нас в темные глубины своего сердца, скоро ваше величество, вы узнаете все ее секреты от нее самой. Засните, госпожа де Шарни, засните и начинайте свой рассказ. Я этого хочу!
Не успел доктор произнести эти слова, как крик, сорвавшийся было с уст графини, оборвался на середине, она протянула вперед руки и, ища опоры, поскольку ноги отказывались держать ее, упала в объятия короля, который, сам дрожа с головы до ног, усадил ее в кресло.
– О! – сказал Людовик XVI. – Я слышал об этом, но никогда ничего подобного не видел. Она ведь заснула магнетическим сном, не так ли, сударь?
– Да, ваше величество. Возьмите госпожу графиню за руку и спросите, отчего она добивалась моего ареста, – отвечал Жильбер.
По его тону можно было подумать, что в этой комнате всем распоряжается он один.
Людовик XVI, совсем потерявший голову при виде этих чудес, отступил на два шага назад, дабы убедиться, что он бодрствует и что все происходящее – не сон; затем, страстно желая узнать разгадку тайны, как желает математик вывести новую формулу, он приблизился к графине и взял ее за руку.
– Послушайте, графиня, – сказал он, – добивались вы ареста доктора Жильбера или нет?
Но графиня, хотя и спала, сделала последнее усилие, вырвала свою руку и, собрав оставшиеся силы» произнесла:
– Нет, я не стану говорить.
Король взглянул на Жильбера, как бы спрашивая, чья воля победит: его или графини? Жильбер улыбнулся.
– Вы не станете говорить? – спросил он. И, не сводя глаз со спящей Андре, сделал шаг в сторону ее кресла.
Андре содрогнулась.
– Не станете говорить? – повторил он, сократив расстояние, отделявшее его от графини, еще на шаг. Тело Андре напряглось в последней схватке.
– Ах, так вы не станете говорить! – сказал он в третий раз и, оказавшись совсем рядом с Андре, протянул руку над ее головой. – Значит, вы не станете говорить!
Андре корчилась в страшных судорогах.
– Осторожнее! – воскликнул Людовик XVI. – Осторожнее, вы убьете ее!
– Не бойтесь, ваше величество, я имею дело только е душой; душа сопротивляется, но она уступит.
Он опустил руку и опять приказал: «Говорите!»
Андре выпрямилась и попыталась вдохнуть воздух, словно что-то душило ее.
– Говорите! – повторил Жильбер, снова опустив руку. Все мускулы молодой женщины были так напряжены, что казалось, они вот-вот лопнут. На губах ее выстудила пена, судороги выдавали начало эпилептического припадка.
– Доктор! Доктор! – взмолился король. – Осторожнее!
Но доктор, не обращая внимания на его мольбы, в третий раз опустил руку и, дотронувшись ладонью до макушки графини, снова произнес:
– Говорите! Я приказываю!
Почувствовав прикосновение этой руки, Андре вздохнула, руки ее бессильно повисли вдоль тела, голова опустилась на грудь, а сквозь закрытые ресницы потоком потекли слезы.
– Боже мой! Боже мой! – шептала она.
– Призывайте Господа сколько хотите; тот, кто сам действует во имя Господне, его не боится.
– О, как я вас ненавижу! – воскликнула графиня.
– Ненавидьте меня, но говорите!
– Ваше величество, ваше величество! – взмолилась Андре. – Скажите ему, что он испепеляет, пожирает, убивает меня.
– Говорите! – в который раз повторил Жильбер. Затем он жестом показал королю, что тот может начинать расспросы.
– Так, значит, графиня, доктор и есть тот человек, которого вы хотели заключить под стражу?
– Да.
– Ни ошибки, ни путаницы не было?
– Нет.
– А что там случилось с ларцом?
– Но не могла же я оставить этот ларец в его руках! – глухо проговорила графиня.
Жильбер и король обменялись взглядами.
– И вы его забрали? – спросил Людовик XVI.
– Я приказала его забрать.
– Ну-ка, ну-ка, расскажите-ка все по порядку, графиня, – воскликнул король, позабыв об условностях и опускаясь на колени подле кресла, в котором сидела Андре. – Значит, вы приказали его забрать?
– Да.
– Откуда и каким образом?
– Я узнала, что этот Жильбер, который за шестнадцать лет уже дважды бывал во Франции, скоро приедет сюда в третий раз, дабы остаться у нас навсегда.
