действия, Николай Николаевич?
– В шесть часов нас сменит караул Лейб-гвардии гренадерского полка, – сказал Пущин. – Охранять государя – великая честь, поэтому меняемся. До этого времени можно подождать здесь. Я прикажу подать чаю.
– У меня есть бренди, окорок, французские консервы, – поспешил я. – А вот хлеба нет, только сухари.
– Найдем, – улыбнулся Пущин и глянул на Толстого.
– Распоряжусь! – сказал тот, вскакивая.
– Прикажите заодно прислать моего денщика, – попросил я…
Посидели славно. Гвардейцы оказались нормальными людьми. То, что прапора передо мной титулами козыряли, так этот от смущения – за душой-то больше ничего нет. Весть о том, что в кордегардии гостит офицер, убивший Бонапарта, чудным образом разнеслась по дворцу, и через час в нашей комнате было не продохнуть. Набежали незнакомые офицеры, они представлялись, жали мне руку и просили поведать подробности. Стол ломился от бутылок и яств, которых нанесли. Кушанья, как я понял, были из дворцовой кухни – наверное, кто-то из гостей имел к ней доступ. Ели и пили стоя, разместиться сидя не было возможности. У меня от такого пренебрежения к дисциплине на лоб глаза лезли. Офицеры караула (!) пьянствуют во время несения службы! Никого это, однако, не смущало, а я благоразумно промолчал – не мое дело.
Устав повторять одно и то же (при этом услыхавшие мой рассказ офицеры не уходили, оставаясь в комнате – новых подробностей, что ли, ждали?) я предложил спеть. Этому удивились, но согласились. Пахом принес гитару.
– Героям Отечественной войны посвящается! – объявил я и тронул струны.
Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса, и голоса.
Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу, –
Цари на каждом бранном поле
И на балу, и на балу…[72]
Летом этого года я пел эту песню в Смоленске, посвятив ее тогда героям Фридланда и Прейсиш-Эйлау. Теперь пришло настоящее время.
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век…
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег, засыпал снег.
Я закончил петь, поставил гитару и достал часы.
– Без четверти шесть, господа. Кажется, вам, Николай Николаевич, пора на смену караула?
Офицеры поняли намек и стали расходиться. Спустя полчаса мы с Пущиным шли к его дому. Пешком. Лошади у подпоручика не оказалось, и я топал рядом из солидарности, ведя на поводу Каурку.
– У вас сегодня появилось много друзей, – сказал поручик. – Скажу честно: у нас не любят офицеров, которые перевелись в гвардию, не служив в ней изначально. У вас несколько иной случай, но все равно: новый полк, прежде бывший обычным егерским. Но теперь, когда вас узнали близко, никто слова худого не скажет.
– Все это хорошо, – вздохнул я. – Но где мне раздобыть бальный мундир? Все эти кюлоты, белые чулки, туфли? На полях сражений, сами понимаете, было не до танцев. Не подскажете?
– Даже не пытайтесь! – покрутил головой он. – Это Вильно, а не Петербург. Во-первых, отыскать практически невозможно. Во-вторых, коли и найдете, никаких денег не хватит купить. Дороговизна страшная[73].
М-да, пир во время чумы.
– Идите в сапогах, – продолжил Пущин. – Государь примет вас до бала. Вы из Действующей армии прибыли, а не из Петербурга. Танцевать не обязательно. К тому же сомневаюсь, что вас внесли в бальные карты, – засмеялся он. – У меня замечательная квартирная хозяйка, полька. Летом они радостно встречали Бонапарта, а сейчас в страхе не знают, как угодить. Она приведет в порядок ваш мундир, начистит сапоги, пострижет волосы. Будете выглядеть, как должно гвардейскому офицеру.
– Благодарю, Николай Николаевич! – сказал я. – Что бы без вас делал?
– Пустое! – махнул он рукой. – Любой на моем месте предложил бы такие услуги брату-гвардейцу.
* * *
За недели, которые Лейб-гвардии гренадерский полк потратил на путь от Малого Ярославца к Смоленску и далее к Орше и Вильно, Серж Болхов пришел в крайность. Постоянные марши, холод, ночевки у костров под открытым небом, грубая пища… Все это было непривычно обитателю петербургских салонов и бесило невероятно. Расчет отличиться в сражении и вернуть офицерский чин не оправдался. Лейб-гвардии гренадерский полк не участвовал в боях под Вязьмой и Красным – до него не дошло дело. Поэтому Серж просто шагал, таща на плечах тяжелое ружье и ранец, страдая от морозов и скудного питания. Даже офицеры на протяжении похода не ели досыта, что уж говорить о солдатах. Объективно говоря, роптать Болхову было не на что. Офицеры с сочувствием отнеслись к разжалованному князю, хотя запрет шефа полка принимать его в свой круг[74] соблюдали неукоснительно. Правда, командир роты наказал солдатской артели, в которую определили Сержа, взять Болхова под опеку. Он не ходил в караулы, не готовил пищу, за его одеждой следили, на ночлеге выделяли лучшее место. Серж принимал это как должное – он ведь князь! Ему все обязаны по праву происхождения. Но и в таких условиях изнемог.
Когда полк пришел в Вильно, Серж попросил ротного поставить его в караул во дворце губернатора.
– Зачем это вам, Сергей Николаевич? – удивился капитан.
– Хочу увидеть государя. Он должен меня вспомнить. Глядишь – и помилует, – объяснил Серж.
– Может получиться, – кивнул ротный. – Хорошо, будет вам караул. Только не вздумайте заговорить с государем. У меня будут неприятности.
– Обещаю! – заверил Серж.
Исполнять данное слово он не собирался. Состоя в Свите царя, Серж прекрасно знал, что караульных гвардейцев при дворе воспринимают как нечто вроде мебели. В лучшем случае скользнут взглядом. Ему нужно обратить на себя внимание, и он это сделает. Ну, а там… Если государь проявит милость, ротному ничего не грозит. Если нет, Сержу все равно – жизнь его кончена. Тянуть далее солдатчину он не собирался. Смерть избавит его от мук. Подобно азартному игроку, коим он и являлся, Серж решил поставить все на одну карту. Далее – как судьба распорядится.
Солдаты помогли Сержу собраться в последний караул. Вычистили ему мундир, надраили сапоги, кокарду и пряжки. Болхов с ними щедро расплатился. Зачем беречь деньги? Став офицером, он их раздобудет, ну, а если нет… Тогда они вовсе ни к чему. Накануне вечером, заплатив рубль (цены в Вильно ужасали), он сумел помыться в бане, где его заодно постригли и побрили. Свежее белье, одеколон… Серж прекрасно знал, насколько государь строг к внешнему виду людей в мундирах, поэтому сделал все, чтобы произвести на него благоприятное впечатление.
Командир роты сдержал слово: Сержа с напарником определили в караул у приемной губернатора. Тот уступил свой кабинет, как и весь дворец, царю, поэтому
