Читаем без скачивания День учителя - Александр Изотчин

И он правда с «сантиментами» покончил, но «забыть» и «закрыть» Мирошкину так до конца и не удалось. Нет, дело было вовсе не в том, что Лаврова оказалась его лучшей любовницей (по прошествии времени он вполне отдавал себе отчет — это было именно так). С этой стороны она его как раз совсем не волновала, он даже и вспоминал-то их былые утехи с некоторой долей брезгливости. В основном старался не вспоминать. Оттого-то и книжка Эккехарда Клюга относилась в его библиотеке к разряду редко раскрываемых. Вся та палитра чувств, которыми когда-то переливались их отношения — от восхищения до примитивного вожделения, — давно уже потускнела. На память о себе Лаврова оставила ему только одно чувство — чувство страха. Непонятно, почему оно не закралось в душу Андрея после общения с предыдущими девками. Возможно, Мирошкин был тогда моложе, легкомысленнее, или Лаврова единственная порассказала ему ужасов про гонорею, но страх заболеть поселился в нем именно после расставания с Ириной. «Нет, теперь только в презервативах и никак иначе», — твердо решил он для себя. Но тут же появилось раскаяние в том, что не следовал этому правилу раньше. Какой дурак! Пользовался презервативами только во время занятий «кровавым» сексом на кухонном полу, в месячные! Так ей доверял! Первые несколько недель после того, как Мирошкин встретил Лаврову с художником и у него «окончательно открылись на нее глаза», Андрей при каждом удобном случае придирчиво рассматривал свой пенис, высматривая на нем признаки неблагополучия. Любая потертость, любое раздражение, вызванные несвежим или неудобным бельем, или многочасовым сидением за письменным столом — работа над дипломом, надо сказать, несмотря на все душевные переживания молодого историка, шла бойко, — все это сразу погружало бывшего любовника Ирины Лавровой в состояние шока. Потом вроде бы страхи отступили — внимательно изучив медицинскую энциклопедию Нины Ивановны по интересовавшим его темам, Андрей установил, что прошли все установленные врачами сроки. Затем накатила новая волна паники — Мирошкин задумался о СПИДе. А потом он прочитал пару статей о загадочном хламидиозе… Можно было, конечно, сходить и сдать анализы, разом покончив с фобиями, но Мирошкин считал это глупым — ведь никаких признаков ухудшения своего состояния он не обнаруживал. Так страх превратился в многолетний и не проходящий стресс…

Именно этим и объясняется то облегчение, которое испытал спустя годы Андрей Иванович, обнаружив в глянцевом журнале фотографию живой и, наверное, здоровой Лавровой, улыбающейся фотографу новыми зубами.

«Станция «Китай-город», — объявил диктор. Мирошкин оглядел вагон. Русский мальчик — любимец пассажиров — наводил на их лица красную точку, напоминавшую луч винтовки с оптическим прицелом. Воссоединившаяся армянская семья двинулась к двери, возле которой стоял учитель. Ему показалось, что отец семейства вполне может переехать его своей детской коляской — так стремительно он катил ее в направлении Андрея Ивановича. «Я выхожу», — заблаговременно объявил Мирошкин и повернулся к армянам спиной. Двери перед ним открылись. Мужчина дошел до эскалатора и поднялся в город.

В подземном переходе было шумно — переговаривались спускающиеся в метро и поднимающиеся наверх, ворковала большая стая грязных голубей, а из двух музыкальных ларьков, как бы соревнуясь друг с другом, кто кого переорет, звучали «Белый орел» и Таня Буланова. «Танечка больше не плачет», — вспомнилась Андрею Ивановичу фраза из рекламы концерта певицы, навязчиво передававшейся по телевизору. Его взгляд привычно уперся в табло обменного пункта. Доллар — 17 рублей 06 копеек. А ведь месяца полтора-два назад он стоил какие-то шесть рублей. «Все-таки хорошо, что мы успели сделать запасы круп», — подумал Мирошкин, поднявшись на улицу. Эти несколько лишних пакетов гречки и риса, купленные в июне, Андрей Иванович теперь считал своим главным профессиональным достижением. Как это он почувствовал нечто страшное, неуклонно надвигающееся?! Вот что значит — историк! Шахтеры, в начале лета перекрывшие движение на железных дорогах, особенно его взволновали. Андрею Ивановичу показалось — страна стоит на пороге социального взрыва, хаоса. И пусть произошедшее в итоге оказалось совсем не похоже на те картины ужасов, что рисовались им перед женой, но факт остается фактом — запасы были сделаны не зря.

Они вернулись из Термополя как раз семнадцатого августа — доллар начало лихорадить, и страна следила, затаив дыхание, за его курсом: десять утра — семь с половиной рублей, двенадцать дня — уже девять рублей, через день — целых десять рублей, а в кое-каких обменниках выставили даже пятнадцать рублей. Народ бросился скупать все подряд. Сразу же закрылись магазины мебели и бытовой техники. Телевидение радостно рапортовало, что запасов мяса в Москве осталось на десять дней, масла — около того, соли — на сорок, сахара — на двадцать, муки — еще на сколько-то. Телезрителям теперь втолковывали: в Подмосковье рекордный урожай грибов, так что, в случае чего… Поддавшись общей панике, Мирошкины надумали тоже закупать продукты. Денег у них особенно не было, но решили потратить все — без остатка. На продуктовом рынке возле «Пражской» творилось безумие — давно забытые очереди, возбужденные люди, разве что не дравшиеся за еду. Большинство ларьков было вообще закрыто. Покупатели хватали заветренную «Докторскую» колбасу аж по тридцати рублей за батон вместо прежних десяти за свежую. Накупали хлеб на сухари, запасались водкой. Андрея Ивановича поразил мужик, тащивший под мышками две здоровые упаковки подсолнечного масла и выглядевший абсолютно счастливым человеком. Мирошкины поняли, что опоздали. По старым ценам уже практически ничего не было, а новые «кусались». Правда, повезло — удалось купить несколько баночек красной икры, все остальное из приобретенного — шариковые ручки, десяток банок килек в томатном соусе, горсть суповых кубиков — пришлось выбросить. Ручки не писали, кубики оказались сильно просроченными, а килькой Андрей Иванович отравился и, просидев сутки на унитазе, отправил консервы в помойное ведро — следом за кубиками и ручками. Удачей стала покупка еще через несколько дней десяти килограммов сахарного песка.

В сентябре в Москве началась эпидемия самоубийств. Открыл движение Игорь Сорин, в День знаний выпавший из окошка. Ну, с этим «Иванушкой» Андрею Ивановичу было все, в общем, понятно. Но затем в каждом номере «МК» он читал уже о людях вполне ординарных, у которых с Сориным не было ничего общего, зато их, ординарных, между собой объединяло одно — они все стали жертвами обвала рубля. И так из номера в номер: вот — старушка повесилась, 90 лет, а вот молодой парень — 25 лет, хотел жениться, но из-за кризиса свадьба накрылась, с невестой он поругался, сел в машину, вывел шланг от выхлопной трубы в салон и закрыл все окна… «У него хотя бы машина была», — подумал тогда, прочитав заметку, Андрей Иванович. Его поразила мысль: у него нет даже этого. Мирошкина все чаще охватывал страх, что жизнь пройдет мимо. Кругом столько всего — холодильники, стиральные машины, мебель. А многие по-прежнему живут, как будто не заметив изменений в технологиях, со стиральными машинами, купленными четверть века назад, старыми шторами, «застойными» цветными телевизорами… А у него-то у самого какой телевизор?! А стиральной машины и вовсе нет, приходится жене стирать на руках, а постельное белье он возит в Заболотск к родителям. И на фоне всей этой нищеты Андрея Ивановича выводили из равновесия сообщения в «Новостях» то о свадьбе дочери Кобзона, на которой резвилось около тысячи гостей, то о том, что внук Ельцина отказался учиться в МГИМО, предпочтя получать образование в Англии, то о том, как поживает фармацевтический магнат Брынцалов, то еще о ком-то «успешном». Андрею Ивановичу казалось, что все эти люди, преуспевшие в 90-х, будто запрыгнули в последний вагон отъезжающего поезда, оставив всех прочих прозябать в Богом забытом месте. А поезд, который они захватили, раньше ходил регулярно, может быть, не так быстро, но он позволял худо-бедно тащиться по жизни всем желающим. И вот теперь, угнав состав, кто-то поехал с комфортом, захватив вместо полки целый вагон и ничего не оставив тем, у кого были менее грубые манеры, кто не лез по головам остальных…

В середине сентября картина апокалипсиса перестала дополняться новыми мазками происходивших событий. Закончилось наконец бодание президента с Думой, премьером стал Примаков, доллар сбили с двадцати двух до десяти рублей, и он опять начал расти, но медленнее. Цены на продукты стабилизировались, хотя и не упали вслед за долларом. Теперь «Докторская» стоила 150 рублей за килограмм.

Летом Мирошкин получал в школе семьсот пятьдесят рублей в месяц, ему платили аспирантскую стипендию (500 рублей (!) — повышенную, спасибо Ирке) плюс полставки ассистента в Институте права и экономики (250 рублей), у Ирки зарплата лаборантки на кафедре (Андрей Иванович точно не знал, сколько получала его жена — что-то около 300 рублей) — всего с мелкими подработками выходило около двух тысяч на двоих. С осени их положение резко изменилось — зарплата Андрея Ивановича в школе, после потери статуса «молодого специалиста», упала до четырехсот пятидесяти рублей, стипендию с октября он получать перестал — закончился срок обучения в аспирантуре. И все это на фоне финансового кризиса! Они с женой, мягко говоря, не дотягивали даже до черты бедности, которая в октябре была определена в 1250 рублей на человека. А ведь оставались долги. Долги в долларах. И вот, на тебе — семнадцать рублей курс! Теперь их доход — менее шестидесяти долларов в месяц. «Да, хорошую свинью мне подложил Ароныч с разрядами. За квартиру у нас уходит рублей двести пятьдесят в месяц, проездные — сто восемь рублей, питались мы и так впроголодь — ох эти долги! — а что теперь будет — и представить страшно. Ирка, похоже, останется без зимних сапог. Кровь, что ли, пойти сдать, говорят, сто семьдесят рублей плюс пятьдесят — на обед? Но это один раз в два месяца. Не выход», — размышляя таким образом Андрей Иванович свернул в Старосадский переулок.