Тактика хрущевцев нам была ясна. Они прежде всего угрожали нам словами: "Это от нас зависит, быть или нет вам социалистической страной, так что во врученном вам материале Албания больше не фигурирует социалистической страной", и, во-вторых, они угрожали другим, говоря им, что "Албанская партия Труда не является марксистско-ленинской партией, поэтому тот, кто будет защищать ее как таковую, тот допустит ошибку и будет осужден вместе с Албанской партией Труда". Другими словами, это означало: "Вам, коммунистическим и рабочим партиям, которые придете на совещание, уже сейчас надо уяснить себе, что то, что скажет Энвер Ходжа на совещании, это измышления, это слова антисоветчика".
На совещании стало ясно, как были заблаговременно подготовлены Ибаррури, Гомулка, Деж и другие.
За несколько дней до моего выступления на совещании Хрущев попросил встречи со мной, понятно, с целью "убедить" нас изменить позицию. Мы решили пойти на эту встречу, чтобы еще раз разъяснить хрущевцам, что мы не отойдем от наших позиций. Но тем временем мы прочитали материал, о котором шла речь выше. Я встретился с Андроповым, который в те дни суетился, как связной Хрущева.
- Сегодня я прочел материал, в котором Албания не фигурирует как социалистическая страна, - сказал я ему.
- Какое отношение это письмо имеет к Албании? - бесстыдно спросил меня Андропов, который был одним из авторов этого низкопробного документа.
- Это письмо делает невозможной мою встречу с Хрущевым, - заметил я. Андропов оторопел и проговорил:
- Это очень серьезное заявление, товарищ Энвер.
- Да, - сказал я ему, - очень серьезное! Передайте Хрущеву, что быть или не быть Албании социалистической страной, это не он решает. Это кровью решили албанский народ и его марксистско-ленинская партия.
Андропов попугаем повторил еще раз:
- Но ведь это материал о Китае, товарищ Энвер, и не имеет никакого отношения к Албании.
- Свое мнение, - закончил я беседу, - выскажем на совещании партий. До свидания.
Розданное обвинительное письмо против Китая было низкопробным антимарксистским документом. Им хрущевцы решили продолжить в Москве то, что не докончили в Бухаресте. Вновь они прибегли к коварной, троцкистской тактике. Этот объемистый материал против Китая они раздали перед совещанием в целях подготовки почвы и обработки делегаций остальных партий с тем, чтобы запугать китайцев и заставить их, если они не подчинятся, быть, по меньшей мере, умеренными. Этот антикитайский материал нас не удивил, напротив, он дальше укрепил в нас убежденность в правоте марксистско-ленинской линии и марк-систско-ленинских позиций нашей партии в защиту Коммунистической партии Китая. Материал навел порядочную скуку на участников совещания, которые восприняли его не так, как это предполагали хрущевцы. На совещании образуются трещины и это будет в пользу марксизма-ленинизма. Мы могли рассчитывать, что 7-10 партий скорее станут на нашу сторону, если не открыто, то, по крайней мере, неодобрением враждебного предприятия хрущевцев.
Китайская делегация, как оказалось, пришла на московское Совещание с мыслью, что страсти могли угомониться, и первоначально они подготовили материал, пронизанный примиренческим духом и терпимостью по отношению к позициям и деяниям хрущевцев. С ним должен был выступить Дэн Сяопин. По-видимому, они подготовились занять позицию "в двух-трех вариантах". Это нам показалось странным после жестоких выпадов, совершенных в Бухаресте против Коммунистической партии Китая и Мао Цзэдуна. Однако, когда хрущевцы пошли в атаку, прибегая к жестоким выпадам, наподобие тех, которые содержались в розданном перед совещанием материале, китайцам пришлось полностью изменить подготовленный материал, бросить примиренческий дух, с тем чтобы своей позицией ответить на выпады Хрущева.
Совещание открылось при жутком состоянии. Нас не без умысла посадили около трибуны ораторов, с тем чтобы мы оказались под указательным пальцем антимарксистских хрущевских "прокуроров". Но, вопреки их ожиданиям, это мы стали прокурорами, обвинителями ренегатов и предателей. Они сидели на скамье подсудимых. Мы сидели с поднятой головой, потому что стояли за марксизм-ленинизм. Хрущев схватывался за голову обеими руками всякий раз, когда на него сбрасывались бомбы нашей партии.
На совещании Хрущев придерживался коварной тактики. Он выступил первым, произнес якобы умеренную, мирную речь, без открытых выпадов, с изысканными фразами, с тем чтобы задать тон совещанию и создать впечатление, что оно должно быть тихим, внушать его участникам, что не следует нападать друг на друга (они напали первыми), надо сохранить единство (социал-демократическое) и т.п. Этим он хотел сказать: "Мы не хотим распрей, не хотим раскола, ничего такого не произошло, все идет хорошо".
Хрущев в своей речи полностью высказал свои ревизионистские воззрения, он атаковал Коммунистическую партию Китая и Албанскую партию Труда, как и те, которые последуют за этими партиями, не упоминая при этом ни одной из них по имени. Этой тактикой в своей речи он хотел предупредить нас: "Выбирайте: либо выпады вообще, без адреса, хотя всем известно, о ком идет речь, либо же, если вам так не нравится, мы атакуем вас открыто". На деле, из выступивших 20 делегатов-марионеток только 5-6 атаковали Китай, основываясь на материале советских.
Хрущеву и его марионеткам было известно, что мы объявим войну хрущевскому и мировому современному ревизионизму, поэтому они как в комиссии, так и в своих выступлениях настаивали на необходимости включить в проект положение о фракциях и групповщине в международном коммунистическом движении, а также оценки XX и XXI съездов Коммунистической партии Советского Союза и некоторые другие вопросы, против которых мы выступали. Было очевидно, что Хрущев, который отрекся от ленинизма и ленинских норм и который, как он сам утверждал, "обладал наследием и монополией ленинизма", хотел своей дирижерской палочкой руководить всеми коммунистическими и рабочими партиями мира, держать их под своим диктатом. Тот, кто выступал против его линии, выработанной XX и XXI съездами, объявлялся фракционером, антимарксистом, сторонником групповщины. Понятно, что таким образом Хрущев готовил дубинку против Коммунистической партии Китая и Албанской партии Труда, готовился принять меры к исключению нас из международного коммунистического движения, в котором, по его расчетам, должны были господствовать антимарксистские идеи.
За ним один за другим выступило 15-20 других, которые, будучи заранее подготовленными и обработанными, вторили Хрущеву:
"Ничего такого не произошло, ничего нет между нами, тишина царит, все идет хорошо". Какой низкопробный блеф для хрущевцев, которые манипулировали этими подкупленными, чтобы прикидываться принципиальными! Вот таков был вообще тон. "Часы уже были сверены", как это Живков говорил некогда в какой-то своей речи, которую Хрущев в Бухаресте процитировал как "историческое" изречение.
Между тем как совещание продолжало свою работу, советские, в частности Хрущев, порядочно боялись нашего выступления и старались любой ценой убедить нас отказаться от своих взглядов или хотя бы смягчить нашу позицию. Когда мы отказались встречаться с Хрущевым, они попросили Тореза посредничать. Торез пригласил нас на ужин и прочел нам лекцию о "единстве" и посоветовал нам быть "сдержанными и хладнокровными". Морис Торез, конечно, был в курсе дела, ибо мы уже беседовали с ним, так что было очевидно, что он теперь выступал эмиссаром Хрущева. Но тщетно он старался. Мы отклонили все его предложения, и он пригрозил нам.
- На вас ополчится совещание.
- Мы никого не боимся, потому что стоим на правильном пути, - ответили мы ему.
Увидев, что и посредничество Тореза ни к чему не привело, советские стали настоятельно просить нас встретиться с Микояном, Козловым, Сусловым, Поспеловым и Андроповым. Мы дали согласие. На этой встрече, которая состоялась на даче в Заречье, советские изображали дело так, будто ничего не произошло, будто они ни в чем не были виновны, наоборот, по-ихнему, виновна была Албанская партия Труда! Это мы, видите ли, обостряли отношения с Советским Союзом, и они потребовали от нас прямо сказать им, почему мы это делали!
Мы отвергли их обвинения и утверждения и на неопровержимых фактах доказали им, что не мы, а они своими позициями и деяниями обострили отношения между нашими партиями и нашими странами.
Со своей стороны, люди Хрущева совершенно без зазрения совести отрицали все вплоть до своего посла в Тиране, которого они обозвали дураком,* пытаясь взвалить на него свои провинности. Они пытались во что бы то ни стало задобрить нас, чтобы мы замолчали. Они предложили нам и кредиты, и трактора. Но мы, изобличив их, сказали: "Вы тщетно стараетесь, если не признаете и не исправите свои тяжкие ошибки". Назавтра вновь пришли к нам Козлов и Микоян, но ничего не добились.
