ждал, изучая мое лицо. И когда я не ответила, между нами словно выросла стена. Он полностью отгородился от меня.
Я напряглась, готовая к тому, что он выбежит за дверь, но вместо этого он только крепче прижал мое лицо к себе.
Его губы скривились. Затем его рот прижался к моему, шокируя меня до чертиков поцелуем, который был ничем иным, как мучительным наказанием.
Он лизнул мою нижнюю губу, и я открылась для него. Его язык проник внутрь, и в этом поцелуе не было ничего сладкого или нежного. Он был зол и излил свое зло мне в горло. Покусывания зубами не были игривыми. То, как он сосал, должно было вызвать жжение.
Я позволила ему разозлиться. Я позволила ему выплеснуть эту ярость на мой рот, потому что знала, что это был последний поцелуй. Это был конец, и, если все, что я могла получить от Эмметта, — это его ярость, я приму ее.
Его руки оторвались от моего лица, скользнули по плечам и вниз по позвоночнику. Они двигались так же, как и его язык, яростными, смелыми движениями. Я не позволю сегодняшнему вечеру разрушить воспоминания о его нежных ласках. Такой крупный мужчина может быть таким нежным.
Руки Эмметта опустились на мою задницу, обводя мои изгибы. Затем он сжал так сильно, что я подумала, что отпечатки его пальцев останутся на моем платье. Он притянул меня к себе, прижимая нас друг к другу, чтобы я могла почувствовать его возбуждение своим бедром.
Возможно, более умная женщина оттолкнула бы его. Но Эмметту нужен был злой, жесткий трах, и не было ни единого шанса, что я позволю ему выйти за эту дверь и найти это где-нибудь в другом месте.
Мои руки потянулись к его рубашке, просунулись под подол и нашли его стальной пресс. Я провела ногтями по его коже, впиваясь, чтобы оставить след.
Его ответом было протянуть свои длинные руки к подолу моей юбки, сжать его в своих сильных кулаках и разорвать по шву.
Я ахнула, когда волна желания разлилась у меня между ног.
Если Эмметту нужно сорвать одежду с моего тела, пусть будет так.
Дрожь прошла от моих коленей до поясницы. Его руки мгновенно нашли мою кожу, от его хватки останутся синяки.
Я застонала, пульсация в моем теле была почти невыносимой, пока он разминал и поглаживал ладонями верхнюю часть моих бедер. Одним быстрым движением он поднял меня и отнес на остров, усадив на холодную гранитную стойку.
Он ни разу не оторвал своих губ от моих. Он пожирал, покорял и наказывал.
Я возилась с его рубашкой, изо всех сил стараясь стянуть ее через голову. Но он мне не позволил. Он держал руки сцепленными, и как бы высоко я ни поднимала хлопок, он отказывался снимать ее.
Он оставался одетым.
Я — нет.
Он дернул молнию на моем платье, звук был скорее свистящим, чем плавным, как тогда, когда я надевала его ранее. Взявшись за оторванные края юбки, он стянул всю одежду через голову, оставив меня в одном лифчике и кружевных стрингах.
Трусики были разорваны в клочья одним быстрым движением. Бюстгальтер расстегнулся и сорвался с моих рук, оставив меня полностью обнаженной.
Но в этом был смысл всего этого, не так ли?
Эмметт оторвал свои губы от моих и уставился на меня, наши грудные клетки поднимались и опускались в одинаковых отчаянных толчках, чтобы вдохнуть немного кислорода.
Его пристальный взгляд впился в мой, и в нем была мольба.
Скажи мне.
Все, что я могла сделать, это снова извиниться.
Мне жаль.
Я подняла руку, чтобы обхватить его лицо, почувствовав прикосновение его бороды. Он наклонился к моей руке, и на короткую секунду я увидела Эмметта, которого любила.
Затем, быстрее, чем я успела щелкнуть пальцами, это исчезло. Стена была на месте, и он был здесь с определенной целью.
Не говоря ни слова, он расстегнул ремень и ширинку, и сжал в кулаке свой твердый член.
Он медленно подался вперед, приставляя головку к моему входу. Он не потрудился спустить джинсы или боксеры с бедер.
Он знал, что я лгунья, и делал это, чтобы уравновесить чашу весов.
Мне жаль.
Я раздвинула ноги, держась за его плечи, когда он вошел внутрь, жестко и глубоко. Я застонала, звук эхом разнесся по кухне, когда он двигался, входя и выходя. Он не целовал и не ласкал меня, держа руки на столешнице рядом с моими бедрами. Кроме того места, где мы были соединены, он даже не прикасался ко мне.
И каждый его толчок разбивал мне сердце.
Я сделала это с нами. Я разрушила нас.
Мы были обречены с самого начала.
Я выдержала его пристальный взгляд, ярость поднималась в этих прекрасных глазах. Все, на что я могла надеяться, это на то, что он услышит мою мольбу и увидит любовь и извинение в моих глазах.
Мне жаль.
Мое тело реагировало на него так, как реагировало всегда, со слепым и ненасытным желанием большего, большего, большего. Хотел он моих прикосновений или нет, я схватила его за плечи и держала так долго, как только могла, пока удовольствие не стало слишком сильным. Я закрыла глаза и притворилась, что ему не противно трахать меня на моей кухне.
Я сдалась ему, заходясь в крике, дергаясь и сжимаясь вокруг него так сильно, что боялась соскользнуть со стойки. Он, вероятно, позволил бы мне упасть. Но мне удалось удержаться на своем месте, пока Эмметт не издал собственный стон, зажмурив глаза, когда излился в меня.
Звезды едва рассеялись в моих глазах, когда он вышел. Я заставила себя открыть глаза и спрыгнула со стойки на нетвердые ноги.
Эмметт отступил на два шага назад. Он снова натянул джинсы, застегнул молнию и ремень. Затем он уставился на меня, уперев руки в бока, ожидая моего признания.
Мои глаза наполнились слезами. Что бы я ни сказала сегодня вечером, этого было бы недостаточно.
— Мне жаль.
Он ненавидел меня.
Я видела это по его лицу. Он ненавидел меня, и я его не винила.
Не говоря ни слова, он направился к двери, распахнул ее и захлопнул за собой.
Он оставил меня стоять на кухне, его сперма стекала по моим бедрам, а слезы текли по моему лицу.
Я прислушивалась, не раздастся ли звук его мотоцикла, но этого так и не произошло. Я ждала, надеясь вопреки всякой надежде, что он вернется и я смогу найти нужные слова. Что он успокоится
