посмотрела, но она опустила поля шляпы и поправила повязку на лице, снова сделав мне знак уйти. Огонь осветил ее протянутую руку, и я, очнувшись, готовая ко всему, тотчас обратила внимание на эту руку.
Морщинистой клешней старости она была не более чем моя собственная. Я увидела упругую кожу, гибкие гладкие пальцы – на мизинце сверкал перстень. Нагнувшись, я посмотрела на него и узнала камень, который видела сотни раз прежде. Вновь я поглядела на лицо. Оно уже не было скрыто от меня. Наоборот, шляпа была сброшена, повязка сдвинута, голова наклонена ко мне.
– Что же, Джейн, вы меня узнаете? – спросил знакомый голос.
– Только снимите красный плащ, сэр, и тогда…
– Но пояс завязан узлом. Помогите мне.
– Разорвите его, сэр.
– Ну, в таком случае прочь рубище! – И мистер Рочестер сбросил свой маскарадный костюм.
– Право, сэр, что за странная идея!
– Но отлично воплощенная, э? Вы не согласны?
– С барышнями вы, очевидно, отлично сыграли свою роль.
– Но не с вами?
– Со мной вы не изображали цыганку, сэр.
– Так кого же я изображал? Себя самого?
– Нет. Кого-то непостижимого. Короче говоря, мне кажется, вы старались разговорить меня или вовлечь во что-то. Вы говорили вздор, чтобы заставить меня говорить вздор. Вряд ли это честно, сэр.
– Вы прощаете меня, Джейн?
– Не могу ответить, пока не обдумаю всего. Если по размышлении я приду к выводу, что ни в какой особой глупости не повинна, то попробую вас простить, но все-таки вы поступили дурно.
– А! Вы были очень сдержанны, очень осторожны и очень разумны.
Я подумала и решила, что в целом так и было. Но, правду сказать, я насторожилась с самого начала нашего разговора. Подозрение, что это какой-то маскарад, возникло у меня почти сразу. Я знала, что цыганки и гадалки не говорят так, как говорила эта лжестаруха. К тому же я заметила и измененный голос, и старания скрыть лицо. Но мои мысли обращались к Грейс Пул, этой живой загадке, этой тайне тайн, какой я считала ее. О мистере Рочестере я не подумала ни разу.
– Ну-с, – сказал он, – о чем вы задумались? Что означает эта серьезная улыбка?
– Удивление и комплименты самой себе, сэр. Полагаю, вы разрешите мне уйти?
– Нет, погодите немного и расскажите мне, чем занимается общество в гостиной.
– Разговаривают о цыганке, я полагаю.
– Сядьте! Скажите, что они говорили обо мне?
– Мне лучше не оставаться тут долго, сэр, ведь уже почти одиннадцать и… О! Вы знаете, мистер Рочестер, что после вашего отъезда сюда приехал неизвестный джентльмен?
– Неизвестный! Нет. Но кто? Я никого не ожидал. Он уже уехал?
– Нет. Он сказал, что знает вас давно и может позволить себе вольность подождать вашего возвращения здесь.
– О черт! Он назвал свое имя?
– Его фамилия Мейсон, сэр, и он приехал из Вест-Индии. Из Спаниш-Тауна на Ямайке, если не ошибаюсь.
Мистер Рочестер стоял рядом со мной, держа меня за руку, словно собирался подвести меня к креслу. При этих моих словах его пальцы конвульсивно стиснули мое запястье, улыбка застыла на его губах, горло как будто сжала судорога.
– Мейсон!.. Вест-Индия! – повторил он тоном, каким, наверное, говорящий автомат произносит свою единственную фразу. – Мейсон!.. Вест-Индия! – повторил он. А потом еще трижды, все больше и больше бледнея. Казалось, он не понимает, где он и что с ним.
– Вам дурно, сэр? – спросила я.
– Джейн, я получил страшный удар… Страшный удар, Джейн! – Он пошатнулся.
– О! Обопритесь на меня, сэр.
– Джейн, однажды вы уже предложили мне свое плечо. Подставьте мне его еще раз.
– Да, сэр, вот! И руку тоже.
Он сел и заставил меня сесть рядом. Сжимая мою руку в обеих своих, он растирал ее, глядя на меня очень расстроенным мрачным взглядом.
– Мой дружок, – сказал он, – чего бы я не дал, чтобы оказаться на уединенном острове только с вами, свободным от тревог, опасностей и страшных воспоминаний.
– Не могу ли я помочь вам, сэр? Ради вас я готова отдать жизнь.
– Джейн, если мне понадобится помощь, я буду искать ее у вас. Обещаю!
– Благодарю вас, сэр. Только скажите мне, что надо сделать, и я хотя бы попытаюсь.
– А пока, Джейн, принесите мне из столовой бокал вина, они сейчас там ужинают. И скажите мне, с ними ли Мейсон и что он делает.
Я пошла в столовую. Общество ужинало там, как и сказал мистер Рочестер, но они не сидели за столом, так как блюда стояли на буфете и каждый накладывал себе на тарелку что хотел. Они собрались группами, с тарелками и рюмками в руках, и, казалось, были очень веселы. Смех мешался с оживленными голосами. Мистер Мейсон стоял у камина, беседуя с полковником и миссис Дент. Он был словно бы в таком же прекрасном расположении духа, как и они все. Я налила вина в бокал (мисс Ингрэм наблюдала за мной, хмуря брови, – вероятно, она считала, что я посмела забыть о своем положении) и вернулась в библиотеку.
Мертвенная бледность мистера Рочестера исчезла, он вновь выглядел решительным и суровым.
– Твое здоровье, милосердный дух! – сказал он, беря у меня бокал, осушил его и вернул мне. – Так что же они делают, Джейн?
– Смеются и разговаривают, сэр.
– А они не выглядят серьезными и озадаченными, будто услышали что-то неожиданное?
– Ничуть. Шумят и веселятся.
– А Мейсон?
– Он тоже смеялся.
– Если бы они все вошли сюда и плюнули мне в лицо, что бы вы сделали, Джейн?
– Выгнала бы их вон, сэр, если бы могла.
Он чуть-чуть улыбнулся:
– А если я пойду к ним, а они только холодно переглянутся и начнут переговариваться вполголоса, а потом повернутся ко мне спиной и выйдут один за другим? Вы пойдете с ними?
– Не думаю, сэр. Я предпочла бы остаться с вами.
– Чтобы утешить меня?
– Да, сэр, чтобы утешить, насколько это было бы в моих силах.
– А если они подвергнут вас остракизму за то, что вы останетесь со мной?
– Я, вероятно, просто об этом не узнаю, а если бы узнала, то меня бы это ничуть не тронуло.
– Значит, ради меня вы посмели бы подвергнуться общему осуждению?
– Посмела бы, как и ради любого другого друга, заслужившего мою верность, как, полагаю, ее заслуживаете вы.
– Вернитесь в столовую, осторожно подойдите к мистеру Мейсону и шепните ему, что мистер Рочестер вернулся и хочет его видеть. Проводите его сюда, а потом оставьте нас.
– Хорошо, сэр.
Я выполнила его просьбу. Все гости уставились на меня, когда я спокойно прошла между ними и, сообщив мистеру Мейсону, что его ждут, вышла из столовой впереди него. Проводив его в библиотеку, я поднялась к себе.
Поздно ночью, когда я уже легла, я услышала, как гости расходились по спальням, и различила голос мистера Рочестера – он говорил:
– Сюда, Мейсон, вот твоя комната.
Голос был веселый, у меня полегчало на сердце, и я скоро уснула.
Глава 20
Против обыкновения, я забыла задернуть полог и опустить штору. Когда же полная луна, светившая очень ярко (ее не затемняло ни единое облачко), на своем пути по небосводу оказалась напротив моего окна и посмотрела в мою комнату сквозь ничем не завешенные стекла, ее блистающий взор разбудил меня. Проснувшись в глухой предрассветный час, я открыла глаза и узрела ее диск – серебристо-белый, хрустально-чистый. Он был прекрасен, но слишком ослепителен. Я приподнялась и протянула руку, чтобы задернуть полог.
О господи! Какой страшный вопль!
Ночь, ее безмолвие, ее покой были рассечены пополам диким, яростным, пронзительным криком, огласившим Тернфилд-Холл из конца в конец.
Мое сердце оборвалось, замерло, протянутую руку парализовало. Крик замер и не повторился. Да и кто бы ни испустил этот душераздирающий вопль, вряд ли он мог скоро обрести силы, чтобы его повторить. Самый ширококрылый кондор в Андах не смог бы дважды подряд испустить столь оглушающий клекот сквозь облака, окутывающие его гнездо. Да, прежде чем повторить подобный звук, любое существо должно было бы отдышаться.
