совершенно открыто участвовал в многочисленных гонках на колесницах. Даже довольно абсурдные поступки, такие как смелая идея 58 года отменить все поборы в виде дорожной пошлины или налога на выпас скота, портовых сборов или арендной платы, чтобы предотвратить злоупотребления со стороны сборщиков пошлин, можно было объяснить доброй волей и юношеским идеализмом императора. И наконец, у него были опытные советники, способные вмешаться, чтобы исправить ситуацию, когда Нерон, которому было всего 20 лет, слишком спешил. Заведомо нереалистичная попытка обеспечить империи свободную торговлю путем отмены таможенных пошлин и вместе с тем увеличить доходную часть бюджета, вылилась в указ-долгожитель, суть которого заключалась в необходимости более строгого контроля за деятельностью компаний публиканов, которым было поручено собирать таможенные пошлины в провинциях и которые зачастую набивали свои карманы, прикрываясь императорскими поручениями[764].
Последний пример показывает, что остается открытым вопрос, в какой степени Нерон нес личную ответственность за позитивные события своего правления. Ответ зависит от образа Нерона в глазах наблюдателя. Однако бесспорно, что правление Нерона началось не с убийства матери. Будучи у власти, он уже успел предложить то многое, что легко упустить из виду. Однако вместе с преступлением, согласно распространенному мнению, основанному на литературной традиции, прекрасная эпоха завершилась: с 59 года дела пошли почти исключительно под откос.
Мать императора мертва, да здравствует сын!
Для Нерона новая эпоха началась с мрачных раздумий. Лишь постепенно до его сознания дошло, что произошло в Бавлах и какую роль он в этом сыграл. По словам Светония и Кассия Диона, эта роль была особенно бездарной. По слухам, Нерон бросился вслед за убийцами, чтобы посмотреть на мертвое тело матери, пощупать его и прокомментировать его достоинства и недостатки (рис. 1)[765]. Светоний, по его собственным словам, пользовался надежными источниками, однако и он попал впросак, поскольку в другом месте сам недвусмысленно намекает на сексуальную связь между Агриппиной и Нероном. Итак, что же хотел выяснить Нерон, прибыв на виллу в Бавлах?[766]
Чуть позже прилетели фурии, как и в случае с Орестом. Во сне Нерону являлись три ужасных существа: неумолимая Аллекто, завистница Мегера и мстящая за убийство Тисифона. Шипящие и извивающиеся змеи в волосах, горящие факелы, кнуты, огонь изо рта и пропитанные кровью одеяния: временами Нерон явно спал очень плохо[767].
Дневные встречи были куда реалистичнее. Уже на следующее утро после покушения офицеры преторианских отрядов, которые отправились с ним в Кампанию в качестве телохранителей, выразили свою поддержку Нерону. Бурр отправил их в путь и приказал поздравить императора с успешным предотвращением заговора его матери, желавшей его убить. Вероятно, для того, чтобы и дальше не сомневаться в лояльности войск, пришлось выделить немного денег[768].
Версия, что император чудом избежал смерти, вскоре распространилась по всей Кампании. Люди приносили благодарственные жертвы, города отправляли делегации, навьюченные багажом с сердечными поздравлениями. Из Неаполя Нерон сообщил о событиях сенату. По словам Тацита, он дополнил свой отчет докладом о ненадлежащем поведении Агриппины в течение последних 10 лет, что наносило весомый ущерб государству. Даже позднее правление Клавдия требует пересмотра в ретроспективе, поскольку Агриппина несет ответственность за большинство злодеяний, происшедших в этот период. Ее смерть пойдет исключительно на пользу империи[769]. Возможно, помимо последней фразы, Тацит вкладывает в уста Нерона в его посмертном обвинительном заключении многие из тех обвинений, которые он сам и другие античные авторы неустанно высказывали в адрес Агриппины.
Новости из Кампании в Риме приняли неоднозначно. Поскольку в отчете содержались все подробности, включая предполагаемое крушение в открытом море, некоторые, несомненно, сразу поняли, что на самом деле произошло. Женщина, которой едва удалось спастись и которая, как говорят, сразу после этого не придумала ничего лучше, чем подослать одного-единственного убийцу на виллу сына, несмотря на то что та находилась под усиленной охраной? Кто в это поверит? Немыслимое преступление Нерона – дело одно, но совсем другое – та наглость, с которой он пытался одурачить публику своим отчетом. Но был ли это его отчет? Тацит прямо пишет, что письмо написал Сенека, и из-за этого письма, столь похожего на признание, он столкнулся с серьезными проблемами[770]. Сенека, казалось, окончательно утратил всякий контроль над Нероном, если даже не смог удержать своего ученика, к тому же императора, от матереубийства. Среди римской знати того времени престиж философа падал с каждым днем.
Независимо от достоверности рассказа Нерона – или Сенеки – о случившемся, сенат решил, что в будущем в годовщину предотвращенного покушения будут устраиваться цирковые зрелища. Кроме того, были организованы общие благодарственные молебны, supplicationes, в рамках которых всем храмам и богам Рима преподносили дары и читали молитвы. Жреческая коллегия арвальских братьев собралась 28 марта, чтобы помолиться о спасении императора; повторно она собралась 5 апреля. На этот раз были принесены благодарственные жертвы, в том числе Провиденции, олицетворению божественного предвидения. Согласно официальной версии, распространенной арвальскими братьями, Провиденция позаботилась о том, чтобы Нерон удачно избежал покушения со стороны Агриппины[771]. Это была отличная возможность замять «дело» Агриппины. Ее день рождения, 6 ноября, сенаторы отнесли к dies nefasti, неприсутственным дням, когда претору запрещалось заниматься судебной практикой[772]. Тем временем толпа обрушилась на статуи Агриппины[773]. В некрологах о своей матери Нерон не преминул упомянуть, что она якобы выступала против продовольственных раздач населению[774].
Реакция сената в контексте общего настроения вполне красноречива: в то время как большинство сенаторов заняли соглашательскую позицию, более того, превосходили друг друга в инициативах по оказанию почестей и в итоге могли легко смириться со смертью Агриппины, были и те, кто испытывал явное недовольство ситуацией и, возможно, положением вещей в целом. Вероятно, именно эти круги и подразумевал Тацит, когда упоминал о стремительном упадке симпатий к Сенеке. Наиболее заметным среди противников недавних событий был сенатор Тразея Пет. Свою признательность и почтение Нерону он выразил демонстративным уходом. Когда все было сказано, Тразея встал и, не проронив ни слова, покинул курию[775]. Его час еще не настал.
В то время общественное мнение по большей части еще по-прежнему было на стороне Нерона и официальной версии событий. Вероятно, провинциальные общины также одна за другой отправляли своих знатных представителей в Рим, чтобы поздравить императора[776]. По возвращении Нерона в столицу, которое он несколько оттягивал в тревожном ожидании по поводу истинного настроения народа и сената, Рим устроил ему триумфальный прием. Все, от сенатора до младенца, тянулись к нему. Благодарственная молитва в главном храме Юпитера на Капитолии ознаменовала счастливое возвращение домой. Описывая это зрелище, Тацит вновь находит резкие слова: Нерон вошел в Рим как
