Кроме того, мы можем выделить страхи, характерные для женщин: страх быть выданной замуж не по чести (неравный брак с мужчиной низкого социального статуса, который может привести к негативным последствиям), что заставит ее «холопкой слыть» и т. д.
Страхи, связанные с «сексуальными» мотивами, по-видимому, сформировались на относительно позднем этапе развития эпоса под влиянием христианской (православной) идеологии. Это отчетливо заметно в вариантах сюжета былины «Добрыня и женитьба Алеши», поскольку Добрыня ясно указывает причины, по которым его «вдова» не может выйти замуж за Алешу:
Алешенька Попович мне крестовый брат,Крестовый брат паче родного.[742]
Близко к «христианским» мотивам избегания кровнородственных связей находится и мотивация уничтожения рода Соловья-разбойника в сюжете об Илье Муромце и Соловье-разбойнике:
Возговорит Илья Соловейке-разбойнику:Что у тея дети во единый лик?Отвечат Соловейко-разбойничек:Я сына-то выращу — за него дочь отдам;Дочь ту выращу — отдам за сына,Чтобы Соловейкин род не переводился.За досаду Илье Муромцу показалося;Вынимал он саблю свою вострую,Прирубил у Соловья всех детушек.[743]
Таким образом, мотивы религиозные (страх перед нарушением запрета, связанного с ритуалом обмена крестами) опираются здесь на общеевропейские мотивы избегания кровнородственных связей (страх перед возможным кровосмешением). В «Поучении» Владимира Мономаха подобных опасений не высказывается, возможно, о них говорится вскользь, при упоминании опасности «блуда» вообще. Однако в любом случае особо этот страх не выделяется, что дает основание предполагать низкую его актуальность.
В сюжете «о Подсокольнике», по-видимому, переплелись сразу несколько мотивов — социальные, связанные с определенными ожиданиями понижения социального статуса из-за «сколотного», незаконнорожденного происхождения, и религиозные — он узнал о «ритуальной нечистоте» своего происхождения (как впоследствии Казарин). Именно потому Подсокольник убивает мать и пытается убить отца (Казарин просто отказывается поддерживать с ними отношения), что принадлежать полностью к их социальным группам и получить высокое место в социуме он уже не может. Он, как и Казаренин, оказывается в положении «изгнанного из касты» «неприкасаемого», изгоя.
Сексуальные мотивы можно заметить в сюжетах былин «об Алеше Поповиче и сестре Петровичей-Сбродовичей», в котором девушка боится «насмешки» Алеши и, в некоторых вариантах, даже сбегает от него «с новых сеней». А также «О Козарине», который, освободив девушку из плена и собираясь с ней «в шатре прохлаждатися» и т. д., лишь случайно узнает, что она его родная сестра.[744]
Наиболее часто подобные мотивы встречаются в сюжетах так называемых «исторических песен» — «Вдова, ее дочь и сыновья-корабельщики», «Брат спасает сестру из татарского плена», «Василий и Софья», «Насильственное пострижение» и т. д.
Эти страхи зачастую имеют двойственную сущность и образуют две группы: страх перед кровосмешением (невольным — что могло восприниматься как нарушение религиозного запрета) — в сюжетах: «Вдова, ее дочь и сыновья-корабельщики», «Брат спасает сестру из татарского плена»; и страх перед прямым нарушением религиозного запрета в сюжетах: «Василий и Софья», «Насильственное пострижение».
Все эпические страхи, таким образом, можно объединить в две основные группы:
1) Страх перед грехом и божьим наказанием (роком).
2) Страх перед общественным порицанием (проклятием[745]).
Жить с постоянным ощущением страха невозможно, рано или поздно появляются механизмы сублимации, находящие свое отражение в социальной практике.
Основными средствами вытеснения страха можно предполагать поединок, пьянство (в сюжете о Добрыне и Дунае Добрыня, имея целью избавиться от страха и гнетущих его тяжелых мыслей и сомнений,[746] выпивает бочку вина); разврат (Алеша Попович и сестра Петровичей-Сбродовичей), гадание (Приезд Ильи и привязывание коня вместе с богатырскими лошадьми, состязание в стрельбе из лука и т. д.), принесение жертв с целью повлиять на исход ситуации (Садко), заговоры и молитвы (Илья Муромец и Подсокольник), постриг (Данило Игнатьевич), самоубийство (Сухман), ношение оберегов («Золот-чуден крест Ильи Муромца, шапка Земли Греческой у Добрыни) и т. д.
3.2.4 Эпическое восприятие Веры
Центральное положение в системе эпической идеологии занимает сакральное значение веры.
Понятие «Веры» в эпосе многогранно, оно не сводится полностью к «Вере Христовой», которая упоминается в былинах не столько как обобщение, а скорее как «закон», то есть особая часть «Веры православной,[747] русской».
Нельзя не заметить многочисленные следы языческого понимания «русской веры» в эпосе. «Мать — Сыра Земля» по своему значению приближается, а иногда и полностью сливается с «Матерью-Пресвятой Богородицей[748]». Так, например:
Упал старой да на сыру землю,И взмолился Старой Богородице:Я за вас стою, да за вас молю,Я борюсь-стою за верушку Христовою.
Мать-сыра земля помогает герою и в других случаях (шапка Добрыни). Обращение Богатырей к земле как матери имеет интереснейшую аналогию в Повести временных лет: «Паки же и землю глаголют материю, да аще имъ земля мати, то отец им небо».[749]
Вместе с тем, существует одновременно понятие матери-сырой земли как некоего общего целого (при похвальбе богатырей «повернуть ее, взяв за кольцо») и сакральный образ «верной» (родной) земли, которая помогает герою, и неверной — принадлежащей другим (неверным) народам.
Таким образом, принадлежность к «Вере» заключается в следовании неким императивам, образцам поведения, одновременно приносящим удачу и предоставляющим защиту. «Вера» в ее эпическом понимании — это прежде всего оберег, требующий постоянной демонстрации лояльного поведения к его донатору.
Противостояние русского героя с силами «неверными» в таких обстоятельствах — не только служение Богу, но и «божья помощь», подчас зависящая от того, поставит ли он церковь после совершенного чуда.[750]
Аналогична картина и в отношении «Отца Небесного — Спаса Вседержителя», который иногда совпадает с небом по своей функции — послать богатырю «дождичка»:
Уж ты ой еси Спас да Вседоржитель наш,Чудная есть Мать да Богородиця!Пошли, Господь, с неба крупна дождя,Опусти, Господь, Тугарина на сыру землю.[751]
По-видимому, в данной ситуации прежние языческие воззрения славян сливаются с христианскими и входят в состав «православной» (русской) веры. Эти совпадения особенно усиливаются при описании похвальбы единого круга богатырей.[752]
Богатыри русских былин в этом отношении более всего напоминают полубогов — героев греческого эпоса. Если добавить к этому изображение «типическими местами» чудесного рождения богатыря и сопоставить с описанием боя богатырей (в ходе которого герои желают «посмотреть серцо с печенью»), в критические моменты обращаясь за помощью «отца небесного», то догадка становится правдоподобной:
Подрожала сыра-земля,А и синее море сколыбалося,Для-ради рожденья богатырскова,Молода Вольха Всеславьевича.[753]
Исходя из этих сопоставлений, можно предположить, что эпические образы сакральных богатырей намного древнее былин и относятся к языческой эпохе существования русского эпоса.
Вполне возможно, что похвальба «матерью» и «отцом», «родом своим» (Родом и Рожаницами) имеет именно этот сакральный подтекст — хвала «Отцу» (Небесному) и «Матери» (Богородице). Хула на Бога, то есть похвальба против него, наоборот, прощению в эпосе не подлежит. Можно отметить, что аналогично этой «Хуле» на «Отца Небесного» в былинах за покушение (хулу) на отца (Илью Муромца) и мать (Златыгорку) отцом наказывается сын (Подсокольник).
Сакральный образ женщины тесно связан с образом матери-земли и Пресвятой Богородицы:[754]
От сырой земли да столб бы до неба —Подымаитце светыня нынь из Киева,Подымаитце светыня ныньце на небо;Не девица выходила да младокрасная,Присвята госпожа мати Богородица.[755]
Таким образом, «Обры», катавшиеся на славянских женщинах, насмехались не только над ними — издевались над русской землей как особой сакральной силой и тем самым бросали ей вызов:
