найти пути выражения, освобожденные от традиций и социального конформизма, привело к этой эмансипации, о которой вы говорите. Рифмованная поэзия характеризует мир, где все имеет свое место и способствует бесконечной гармонии. Исчезновение рифмы – это мера мира, в котором эта гармония расколота. То же самое происходит и в музыке с появлением атональности, в живописи с открытием абстракции Василием Кандинским. Стихотворение должно было следовать новому импульсу, чтобы выразить эти переживания… Рембо, например, видел свет и в «Лете в аду». Поэзия, таким образом, стала лабораторией, которая обнаруживала каждый из новых опытов, чья уникальность должна была быть выражена через соответствующую форму высказывания. Философ Анри Бергсон говорит, что нынешнее использование языка на самом деле не позволяет нам понять наше глубокое «я». Это касается как повседневной речи, так и других конвенций – например, поэтических. Чтобы найти соответствие этому глубокому «я», которое на самом деле превышает устоявшиеся возможности речи, мы должны изобретать более субъективные и всеобъемлющие, более адекватные формы его выражения.
О.С.: Кого из русских поэтов антологии «Воздух чист», переведенных на русский язык, вы нашли наиболее интересным?
М.-А.: Я бы сейчас не стал выделять кого-то одного, я был проникнут многими из стихов русских поэтов: в них ощущается связь с внутренней глубиной, той подлинной жизнью, ради которой и существует поэзия.
О.С.: Как вы считаете, могла ли быть издана книга, где французские поэты написали бы поэтические версии к стихам русских поэтов?
М.-А.: Почему бы и нет?
О.С.: Что ж, будем ждать этого события!
Перевод с французского Ольги Соколовой
Человек-артист на рандеву
Николай Болдырев
(Вместо рецензии на книгу Вяч. Овсянникова «Прогулки с Соснорой»)
Главное удовольствие чтения – от редкостной ментальной раскованности поэта, однако она всё глубже уходит в нарочито неприбранную и жаждущую эпатировать нигилистичность, которая сама по себе уже мало что значит после Ницше и Розанова, у которых за этим вставали миры; у Виктора Сосноры за этим – эстетство и глухое отчаяние, выдаваемое за героизм. Опять это чудовищное сведение бытия и жизни к языку. Эта прикованность и обожествление этой прикованности. Словно всё достоинство человека в том, как он умеет крутить языком. Как мелко это и, по большому счету, глупо. Изнутри профессии (не)видимый мир. Как если бы плотники сплошь толковали о фуганках и топорах, о способах рубки, притворяясь, что заняты поисками путей мудрости. Как будто злой колдун завел людей на язык как на соревновательный полигон, где они забудут о своих бытийных задачах, забудут, что в крови их всегда и неизменно частичка Дао.
Важно одно только духовное состояние – не так ли? Соснора в изобильных беседах с учеником всё талдычит об эстетике стиха. Ну да, он пытается изгнать реалистическое содержание, войти в центр мистики, но что есть мистика? Разве каменная кладка – не мистика? Разве блуждание пылинки в потоках света – не мистика? А журчание родника? А чувство тайны, заливающей твой каждый час и каждый полет взгляда? Могут ли они быть бессодержательными? Есть ритм, решающий всё – и приход, и уход.
1
Соснора постоянно жалуется ученику, что стихи никому кроме самих поэтов не нужны. Проклиная и отрицая социальность, он сам к ней втайне липнет. Неужели малые дозы отменяют ценность лекарства? Стихи нужны нескольким десяткам человек в каждом поколении – разве это не сущностно? А может быть и никому из людей – лишь лесам и долам, невидимым вибрациям, тем, что управляют генеральными потоками. Кто-то же должен созидать ферменты, то есть не обязательно зафиксированное в качестве действенно-материального. В этом смысле мы – летучие и значимые природные сущности. Кто пьет божественные дуновения? Конечно, боги. Те существа, которых мы разучились видеть и слышать. Бытие не имеет ничего общего с функциональностью и целеполаганием научного модуса. Ахматова сказала великие слова: «Меня как реку, / Суровая эпоха повернула. / Мне подменили жизнь. В другое русло, / Мимо другого потекла она, / И я своих не знаю берегов…» Но ведь это сказано и шире: о всех нас, кого выдернули из природного порядка (космоса по-гречески) и сделали пленниками-данниками социального лабиринта. Поэт первым должен обретать свободу.
Поэт живет в том месте, куда его поставила судьба, но он живет вне стран и социумных укладов. Он не мечтает о другом, ибо он и есть это другое.
Знаменитый поэт ставит Льву Толстому в вину очень многое. Например, то, что тот писал посредственные романы, сделанные исключительно упорством заднего места. Таково эговосприятие Сосноры, настаивающее на гениальности как сплошь свойстве контакта с вдохновением. Но эпопеи не пишутся в одночасье. Даже «Евгений Онегин» писался семь лет. Толстой же сам сообщил миру о никчемности своих романов, оставив игру в беллетристику, начав новый виток бытия, в котором был уже недосягаем ни для какой критики, ни для восхвалений: он открыл в себе иного человека.
Попытка всё (Всё) втолкнуть в речь, в стих. Но речь значима лишь тогда, когда существует от нее отказ. В момент полной речевой самоиронии, в момент понимания речи как тюрьмы (безконечного тупика) на мгновение речь становится мощным просветом во тьме. Но не далее.
Это постоянное воспевание всяческого экспансионизма – от Македонского до Гитлера! И поэты у него в этой же куче. Будто бы томление по войне у всех гениев. У поэтов – по войне с собой. «В мире с собой они не могут жить и минуты». Какой же тут к черту дзэн. Это же ад. Клоака сознания, отрешенного не от людей, не от социумных заглушек, как ему порой кажется, а от Центра. Какая плененность технологическими искусами, поиском музыки за счет исключения смыслов.
Важно не качество языка, важно качество молчания и тишины – не так ли?
Настоящее произведение искусства, говорит он, есть преступление против культуры. «Это отрицание всей культуры, всей литературы, всего предыдущего искусства. Это монстр, чудовище… Вот, например, Оскар Уайльд или Байрон писали наоборот Горбовскому. Их эта культура душила, на горло наступала, они от аристократизма в кабаки шли». Ну, куда еще? Или в воспевание монстров, как Маяковский. Аристократизм умирал, плебеизация наступала и процветала. Идеал здесь, конечно же, де Сад: предельное чудовище плебеизации. В этом смысле психопаты захватили власть на всех уровнях: Наполеон, Ульянов, Свердлов, Джугашвили, Гитлер… Преступники, создававшие «неслыханное». Импульс тот же: обезумевшее от тщеславной жажды эго, которое, неслыханно раскармливаемое (никогда еще ему не приносились такие откровенные жертвы), и стало главным монстром эпохи. Монстр, которого воспевает Соснора, – это оторвавшееся
