Сейчас каждый человек, слышавший, как он называл меня ненужной для рода, слышал и это.
Он не оправдывался.
Это было главным.
Бран шагнул вперёд.
— Лорд Грант, вы говорите под влиянием колокольни и эмоционального давления. Палата не может признать такое заявление без проверки.
Дарион не повысил голоса.
— Проверяйте. Но сначала занесите в протокол: я не проверил клятву, которую сам дал. Я не проверил подпись женщины, которой обещал равный голос. Я позволил поставить рядом с собой другую женщину, пока имя моей жены ещё было в книге. И когда Таисса пыталась говорить, я называл её вопросы помехой делам рода.
У меня защипало глаза.
Я не плакала. Не здесь. Не перед ними. Но тело не было камнем. Оно слышало то, чего ждало слишком долго, и одновременно знало: эти слова не возвращают прошлого. Они только перестают его прятать.
Кассара медленно вышла к краю своего места.
— Вы берёте на себя всю вину, чтобы спасти её, — сказала она. — Это благородно, но не честно. Таисса использовала вашу вину. Она хочет сорвать второй союз, потому что не смогла принять, что вы выбрали другую.
Вот теперь зал снова зашевелился.
Это было умно. Она не отрицала его признание напрямую. Она пыталась превратить его в жест влюблённого виноватого мужчины. А меня — в женщину, которая дождалась удобного момента и заставила его платить.
— Я не выбрал другую, — сказал Дарион.
Кассара застыла.
— Что?
— Я позволил мне её предложить как выход. Это не одно и то же.
Её лицо изменилось впервые за всё заседание. Не сильно. Но достаточно. Маска дала трещину, и под ней показалась злость.
— Вы сами говорили Совету, что род нуждается в новом союзе.
— Говорил.
— Вы сами разрешили мне носить цвета Грантов на первом заседании.
Он закрыл глаза на одно дыхание.
— Разрешил.
— И теперь делаете вид, что всё это была чужая воля?
— Нет, — сказал он. — Именно поэтому я стою здесь. Не делаю вид.
Колокольня за северной стеной отозвалась низким гулом.
Не ударом. Предупреждением.
Бран резко поднял ключ.
— Прекратить. До получения подтверждения все заявления о равной клятве, подделках и личной вине лорда Гранта считаются спорными. Палата не допустит, чтобы брачное право было разрушено на глазах родов из-за чувства вины одного дракона и обиды одной женщины.
— Тогда откройте книгу, — сказала я.
Он повернулся ко мне.
— Что?
Я вышла вперёд.
Документы оставались у Савы. Кольца в ладони согрелись. На поясе кольцо Дариона — наше брачное — дрогнуло один раз, словно услышало мой шаг.
— Откройте Брачную книгу, лорд Рихтер. Если всё спорно, пусть она услышит. Здесь те же стены. Те же роды. Та же Палата. Только теперь не я стою без доказательств, а вы — с закрытой книгой.
Кассара сказала:
— Это опасно.
Я посмотрела на неё.
— Для кого?
Она не ответила.
Бран медлил.
И это видели все.
Вот что страшнее любого обвинения: когда человек, всю жизнь прикрывавшийся законом, вдруг боится открыть его главную книгу.
Старший Элвар поднялся со своего места.
— Лорд Рихтер, откройте книгу.
За ним поднялась женщина из рода Сольденов.
— Если дело касается равной клятвы, книга должна быть открыта.
Потом ещё один представитель. Потом другой. Не все. Некоторые оставались сидеть, хмурясь, взвешивая, что опаснее: правда Таиссы Орвен-Грант или страх Брана перед книгой. Но движения уже было достаточно.
Бран открыл книгу.
Серебряный замок щёлкнул.
Страницы зашелестели.
В первый вечер этот звук резал меня страхом. Сегодня он казался тяжёлым вздохом существа, которое слишком долго держали закрытым. Страница с нашими именами раскрылась не сразу. Сначала книга показала пустой лист. Потом запись заседания. Потом протокол начала зимы. На нём чернела моя поддельная подпись.
Зал увидел.
Не копию. Не рассказ. Саму запись, спрятанную в книге Палаты.
У Савы за спиной Марена тихо прошептала:
— Вот она…
Бран схватился за край стола.
— Это служебная запись, не подлежащая оглашению.
— Почему? — спросила я. — Потому что подпись не моя?
Книга вспыхнула.
На поддельной подписи серебряная черта треснула, и рядом проявился другой лист: городской протокол. Тот самый, где было указано, что я не присутствовала на слушании и подтверждения вручения не было. А под переносом дела стояла личная печать Брана.
Гул в зале поднялся волной.
Сава шагнула вперёд и подняла свою копию.
— Городской архив подтверждает: эта запись существовала до отклика колокольни.
Бран повернулся к ней.
— Вы превысили полномочия.
— Нет, — сказала я. — Это вы превысили молчание.
В этот миг главный колокол за северной стеной ударил один раз, и зал замер. Брачная книга раскрылась шире, а из её страниц поднялся голос — не мой и не Дариона.
Голос Брана Рихтера.
— Перенести дело в закрытый порядок. Супругу не уведомлять до решения главы рода. Равную строку сохранить в скрытом разделе до необходимости снятия.
Бран побелел.
Зал услышал.
Первая правда прозвучала.
Колокольня не кричала. Она просто возвращала голос тому, кто привык писать чужое молчание.
Дарион медленно повернулся к Брану.
— Вы знали, что равная клятва есть.
Бран сжал губы.
— Я защищал устойчивость брачного закона.
Колокол не ударил. Потому что это, вероятно, было его правдой. Уродливой, страшной, но правдой: он действительно считал подмену защитой закона.
— Вы подменили запись, — сказала я.
На этот раз колокол ударил сам.
Второй раз.
Страницы Брачной книги рванулись к другому месту. Перед нами возникла сцена, вплетённая в запись: Кассара в кабинете Дариона после моего ухода, с браслетом на запястье, говорит о том, что мои разговоры расшатают порядок. Потом другая сцена: она у стола Палаты, ещё до первого заседания, читает лист о равной клятве. Рядом Бран произносит:
— Второй союз возможен только после вычёркивания Таиссы Орвен-Грант. Пока равная клятва жива, книга не примет новую жену.
Кассара из видения отвечает:
— Тогда надо сделать так, чтобы она сама отказалась. Или чтобы все поверили, что отказалась.
Зал взорвался шумом.
Кассара стояла неподвижно. На лице её уже не было мягкой печали. Только белая, холодная злость.
— Это вырвано из контекста, — сказала она.
Колокольня молчала.
Я смотрела на неё и понимала почему. В каком-то смысле это могло быть правдой. Контекст у неё был. Порядок, власть, родовые расчёты. Она никогда не считала себя женщиной, которая просто крадёт чужое. Она считала себя той, кто умеет занять место
