Читаем без скачивания Азазель - Юсуф Зейдан

На следующий день один владелец большого хозяйства, который был первым вылеченным мною больным, прислал двух опытных земледельцев, давно живущих в этих краях, и трех рабочих. За три последующих дня они подготовили всю землю вокруг хижины, устроив на ней пять больших террас, как я и задумывал. Посередине каждой террасы прорыли желоб, чтобы с вышестоящего уровня вода могла стекать на нижний. Воду мы решили брать из каменных цистерн на западной стороне монастыря: в них каждую зиму скапливается дождевая вода и стоит до следующей зимы. Этого должно было хватить, тем более что для тех трав, что я собирался выращивать, много воды не требовалось.

По краям террас мы высадили саженцы кустарника, имевшего густые корни, которые должны были защитить границы участков от разрушения в период зимних дождей. Работы были закончены перед самым закатом, и перед нами открылся великолепный вид. Марта выглядела очень довольной. Когда рабочие ушли, она подошла ко мне и, почти касаясь меня плечом, сказала:

— Наша хижина посреди этих террас кажется каким-то райским дворцом.

Я молчал, не зная, что ответить ей на это, а она, глядя мне прямо в глаза, произнесла слова, от которых я потерял рассудок:

— Я очень люблю тебя, Гипа! — прошептала Марта и помчалась к своей тете.

Переполненный любовью, я словно парил на крыльях ангелов, когда поднялся к монастырским воротам, быстро пересек двор, опасаясь встречи с кем бы то ни было, и закрылся в келье. В голове, не переставая, звучали слова Марты: «Я очень люблю тебя…»

В ту ночь я заснул глубоким сном, одно радостное видение сменялось другим, и в каждом из них присутствовала Марта. На утро я проснулся другим человеком, совсем не тем, кого знал раньше.

Два дня я не проводил музыкальных занятий, а в четверг утром настоятель поинтересовался, на какой день намечено исполнение псалмов в церкви.

— Мы будем готовы, отец мой, в будущее воскресенье, — ни минуты не поколебавшись, ответил я, и лицо настоятеля просветлело от удовольствия.

В тот день Марта по обыкновению пришла раньше всех. Я не видел ничего дурного в том, чтобы мы, дожидаясь остальных, расположились в дальнем углу библиотеки. Марта была одета в черное бархатном платье, украшенное на рукавах блестящей красной лентой из шелка, шедшей от воротничка до манжет. Такая же лента окаймляла подол платья и лиф. В этом наряде Марта была похожа на одну из принцесс, которых я в детстве видел во сне, или на ангела, являвшегося мне в видениях в минуты просветления.

Прежде чем сесть возле меня, она сообщила, что по пути сюда встретила настоятеля и спросила его, годится ли ее наряд для исполнения псалмов, и он благословил ее… А потом добавила:

— И теперь у тебя уже не будет повода возражать против моего платья, хоть оно и облегает в груди, делая из меня красивую женщину.

— В этом платье или без него ты самая прекрасная женщина, из всех когда-либо живших на земле.

— Какие приятные слова! От них легко потерять голову… Но постой, почему ты не сказал, что велел караванщику подарить мне эти наряды? Я узнала об этом вчера от настоятеля.

— Я ничего ему не велел. Сказал только, чтобы он подарил тебе платье, а он подарил целых три!

— Он сделал это потому, что хотел сполна отблагодарить тебя, мой любимый!

— Что ты сказала, Марта?!

— Сполна отблагодарить.

— Нет, не это.

— А-а, ты имеешь в виду «мой любимый»… мой любимый, мой любимый.

Мы впились друг в друга глазами, и я совершенно позабыл обо всем, что творилось вокруг, и, думаю, она тоже. Мы не ощущали, как бежит время, обжигая друг друга страстными взглядами и не произнося при этом ни слова. Поглощенные собой, мы опомнились, только когда услышали шаги приближавшихся мальчиков и дьякона… И быстро сделали вид, что репетируем прямо здесь, в библиотеке.

Эта репетиция была самой лучшей: мы обменивались взглядами всякий раз, пока мальчики не могли нас видеть, а сидящий за столом дьякон кивал в такт мелодии. Но я обратил внимание, что Марта с большим усилием берет длинные ноты, и, когда все ушли, шутливо поинтересовался, почему так дрожал ее голос. Марта серьезно ответила, что у нее что-то не так в груди и что прошлой ночью она сильно кашляла. Ее слова обеспокоили меня. Но когда я догадался, что причиной стеснения в груди стал печной дым, тут же поднялся и пошел готовить отвар из семян, который смягчает кашель и действует как успокоительное. Принимая у меня отвар, Марта дотронулась до моей руки. Так мы в первый раз коснулись друг друга, и от этого прикосновения душа едва не покинула меня.

— Ты не послушаешь мою грудь, Гипа? — спросила Марта, сидящая на том самом месте, где несколько дней назад сидела ее тетушка.

Я понял, на что она намекала… Она хотела, чтобы я приложился ухом к ее спине! Немного поколебавшись, я присел, а она встала передо мной, повернулась и отступила на два шага назад, так что мои колени почти уперлись в нее сзади. В ту минуту я совершенно не думал о том, что дверь не заперта и к нам может войти кто-либо из монахов или больных или, как это часто случалось, меня зайдет проведать настоятель. Я не думал ни о чем, кроме своей всепоглощающей страсти к Марте…

Я прижался ухом к ее спине, чтобы выяснить причину хрипов, но не услышал никаких посторонних шумов — лишь громкие удары равномерно бьющегося сердца. Но я продолжал слушать, наслаждаясь прикосновением к бархату облегавшего ее тело платья. Не владея собой, я взял Марту за талию и нежно притянул ее к себе, а она подалась назад, прижавшись ягодицами к моей груди. Обхватив мои руки, она положила их себе на живот и медленными движениями повела вверх. Когда я коснулся ее груди, Марта стиснула мои ладони и… в этот миг дремлющие во мне реки страсти исторглись наружу, подобно мощному потоку, низвергнувшемуся на землю, чтобы оросить ее от двадцатилетней засухи. Марту в это время била дрожь. Нечто похожее я впервые наблюдал двадцать лет назад в винном погребе, но трепет Марты был слаще и явственнее говорил об удовлетворении. По-прежнему оставаясь в кольце моих рук, она повернулась ко мне лицом, и запечатлела нежный поцелуй на моей щеке, а затем выскользнула и побежала к двери. А я… я остался сидеть в полной растерянности. И прошло еще немало времени, прежде чем я улегся на широкую скамью и забылся глубоким сном, самым прекрасным из всех, что видел раньше.

Лист XXV

Вожделение

Проснувшись утром, я обнаружил, что обнимаю одну из грубых подушек, лежащих на скамье. Я встал со своего ложа, как человек, вернувшийся к жизни из небытия… Закрыв глаза, я представил, что обнимаю Марту, и ко мне вернулось ощущение вчерашнего восторга.

Когда взошло солнце, лениво разбрызгивая свет над землей, пришел садовник и трое знавших толк в земледелии подсобных работников. Я проводил их к висячим садам возле хижины Марты, и, пока занимался посевом и прополкой, дважды видел ее. Ближе к вечеру, когда мы закончили, я послал дьякона за детьми, а сам пошел позвать Марту на последнюю репетицию. У нас оставалось всего два дня до выступления в церкви, всего два дня…

Марта последовала за мной, без промедления заняла свое обычное место в библиотеке, а я присел напротив, неотрывно глядя на нее. Марта была так близко от меня, что, протяни мы друг к другу руки, наши пальцы соприкоснулись бы и волна нежности накрыла нас и унесла прочь из этого мира… В эту минуту мое сердце неистово колотилось, а разум отказывал. Если бы не страх, я непременно приблизил бы развязку, высвободив свой дух из тюрьмы плоти, чтобы он мог воспарить к вечным мирам и больше никогда не возвращаться назад.

Марта сбросила черный прозрачный платок, и волосы, вырвавшись на свободу, заструились вдоль щек. Счастливый, я молча любовался ею, пока она вдруг не спросила:

— Гипа, ты не скучаешь по своей стране… ну, той, где ты родился?

— Почему ты спрашиваешь?

Марта слегка повернулась ко мне, едва заметно поведя плечом, но и этого хватило, чтобы мой грустный взгляд тут же скользнул по ее высокой шее в направлении царственных щек. Не иначе как она происходит из какого-то угасшего царского рода, потерявшего власть из-за превратностей судьбы, — ведь черты лица выдают ее происхождение.

— Ты отвечаешь вопросом на вопрос? — удивилась Марта, сложив губки в ангельской улыбке.

— У меня к тебе много вопросов.

— Спрашивай о чем хочешь, и я отвечу тебе, мой повелитель, — произнесла она, и в глазах у нее запрыгали чертики.

Я не мог не рассмеяться, она же повернулась ко мне, и мой взгляд невольно уперся в ее грудь. И как я ни старался, не смог отвести глаза от того места, куда так хотел преклонить голову. Марту, похоже, это совсем не смущало. Более того, она была явно не против утолить мое желание, чтобы унять тоску, годами стеснявшую мой дух, и покончить с долгим воздержанием. Ах, если бы в тот день я бросился к ногам Марты и прижал ее к себе, то, наверное, растворился бы в ней и умер.