Читаем без скачивания Кавалер умученных Жизелей (сборник) - Павел Козлофф

– Марина говорит, что будет пытаться связаться с ним, и это просьба следствия.

– Вы не хотите этого? Так этого не будет. Я же сама специально ездила и к Максиму, и к следователю. Не далее, как вчера, Гущин просил найти Марину, чтоб опознала она по записи на диске, с кем покойная Ромина беседует. Разин ли это?

– Нет, Аннушка, Марине незачем участвовать в отголосках трагедии.

– Я так же думаю. И сказала следователю, что дам знать, если Марина сможет содействовать. И все же думаю, я, Влад, что опознание надо сделать. Не больше пяти минут займет формальность. И так ясно, что Разин разговаривает. А Марина окажет возможную помощь. И это будет все. Только в Нью-Йорк возвращаться не надо.

– Я договорюсь, чтоб Марину известили, что продление стажировки возможно только с сентября.

– Думаю, ей лучше всего побыть с вами.

– Только и ждем, чтоб всей семьей собраться.

– Я подскажу ей, как ей дальше жить.

– Ну, а когда сама к нам в гости?

– Точно не скажу, но нагряну непременно.

– Так я Кате и передам.

– Да, это Алик. Его интонации, хотя голос звучит хрипловато. Это он.

Марина опознала Разина, и Гущин заспешил с уходом. Вдовина расписалась в протоколе, а Гущин спросил на выходе:

– Не пробовали прозвониться?

– С тем же результатом.

Анна Андреевна спросила, отчего не задействованы средства, «как это называется?», «пеленгации?». Ведь, вроде, нет проблемы обнаружить нахождение мобильного телефона, а, следом, и владельца.

– У Разина американский сотовый оператор. Объявим в международный розыск, подключится Интерпол. «Гермес» не убежит.

«Как дико слушать подобные речи, и вспоминать Олега в МГУ. Не буду я преступников высматривать». – Человек хорош, пока не доказано, что он плох, – выговорила, неожиданно, Марина вслух.

– Виктор Васильевич, идите, пока не утомите, что вы стоите. Вы ж говорили, есть еще дела, – напомнила Вербина. И следователь ушел.

Марина поделилась новостью.

– Мне звонил из Нью-Йорка куратор стажировки, и извинялся за не ожиданность информации. Зимний семестр отменен, занятия продолжатся только осенью.

– Вот так сюрприз. И какое облегчение. У меня будто камень с души убрали.

– Что, Анна Андреевна, так радует вас? У меня время украли.

– Нет, милая, считай – тебе судьбы подарок. Это не отсрочка занятий. Это начало жизни, а в ней тебе много чего хорошего уготовано.

– Вы же все говорили мне: подожди, надо уметь ждать.

– Ты веришь мне, как девочкой когда-то? Так вот. Время твое наступает.

– И что же мне делать, как встречать его?

– Для начала поехать к родителям. Стереть из памяти последние события не выйдет. Но не вороши их, ты сможешь.

– А вдруг я до Алика дозвонюсь, или будет звонок от него?

– Гущин сказал – Интерпол подключают. Его профессионалы по всему свету искать будут. И, представь себе, если еще и ты, Марина Рябинина, будешь прозваниваться. Ну, ладно бы, он твой враг был. И то смешно включаться в поиски.

– Да, чушь несусветная. А ведь знаете, недавно я шла по Тверскому бульвару, и будто бы черту над прошлым проводила. А потом на душе вдруг стало светло, и будто предвкушение во мне росло – то ли явления, то ль откровения.

– Так и езжай домой. Теперь совсем немного ждать. И будет тебе явление, и откровение.

– Сейчас же с папой обсуждаем, и я еду. Из дома позвоню. Спасибо вам за все.

– Что ж, девочка моя. Удачи. В добрый путь.

Гущин внимательно читал письмо Веры Гордиенко, которой удалось отыскать сестру Разиных и успешно побеседовать с ней. За долгий перелет от Москвы Вера и сотрудник Нечесов достигли достаточной непринужденности общения, а задача визита не требовала каких-либо инсценировок. Вот и «заехали они на обратном пути с похорон. Старик Ромин просил повидать Олега и Ольгу, и рассказать, какое горе».

«Ольга Разина встретила прохладно и вопросительно. Никаких чаев с дороги. Достала кока-колу. И смотрит.

– Я заехала к вам, потому что Петр Михайлович просил известить, в первую очередь, Олега. Но вы ведь тоже Максима знали?

– Можно считать, что знала о нем. Так, видела раз несколько.

– А Олег скоро будет? Может, позвоним ему? А то времени в обрез, у нас самолет в Денвер вечером.

– Олег здесь не живет. И, где он есть, я понятия не имею.

И тут я почувствовала, что надо говорить о горе, о трагедии, о дружбе Игоря с Максимом. Как-то зацепить. Потому что разговаривать с нами не хотели и, было похоже, могли указать на дверь.

– Простите, Ольга, я сама в Америке живу долгие годы. Но когда такая трагедия обрушилась, я бросилась в Москву, потому что со слов невозможно представить, что близких людей нет в живых.

– Да, наверное, – сказала Ольга, и что-то задумчивое мелькнуло в ее взоре. – Я тоже не поверила, когда нас вызывали опознавать то, что осталось в машине от Игоря.

– Вот. Я и подумала. Максим, я знаю, ездил к вам на годовщины гибели друга, вашего брата. И, может быть. Вот, фотографии захватила. Максим с Еленой осенью в Подмосковье снимались. Думала, Олег захочет сохранить.

– Послушайте, как вас, Вера зовут? Вы, говорите, давно в Америке живете? А вы все равно русская, не потому, что прямо оттуда, и, наверное, часто в Россию ездите. Вы неистребимо русская, таких и в Москве немного наберется. И мне вы симпатичны. Но что же делать, если не трогает меня чужая, воспаленная история. Наверное, нет во мне никакой души, а есть ненасытный желудок, который потребляет фастфуд. Есть привычка ходить каждый день на работу. Меня евреи в русском магазине продавщицей держат. И нет у меня братьев, потому что один погиб, а второй сам себя погубит. Но я уже об этом не узнаю, потому что я хочу есть и идти в кино.

Я, слава Богу, медик, и распознала истерику, начинающуюся со ступора.

– Ну что же, Оля, горе и свое у каждого есть. И давайте мы, теперь ваши русские знакомые, соотечественники. Давайте, все же, по русскому обычаю, помянем ушедших. Давайте. Андрей, открой.

Ольга, молча, принесла рюмки. Молча, выпили. Ну, я думала, вот и все.

Но, то ли оттого, что мы уедем и, наверное, навсегда; а, скорее, от полного одиночества, когда поделиться даже не с кем, а мы разделим ее боль и, может, уменьшится ее горькая доля, Ольга спокойным, ровным, усталым голосом поведала обстоятельства крушения ее дома американской мечты.

«Я уезжала; тогда многие хотели уехать. Кто за иностранца замуж выходил, кто за диссидента, которого из России выдворять собирались. А мне Саша Эпштейн попался. Он как раз начинал оформлять документы по еврейской линии, да еще и «голубой». Он согласился меня с собой взять, «а потом разбежимся».

Приехали, а разбегаться некуда. Ну, да ладно. Кантовались вместе, все нас семьей и считали. Потом он в русском издательстве начал работать, деньги появились. Мне в Москве представлялось, что выходишь в Нью-Йорке на стрит, а кругом женихи, один другого краше. И я, русская, такая желанная. Куда там. А Эпштейн, он неплохой. «Я, говорит, к тебе привык. А что вот секса нет, ты уж извиняй». Ладно, так и жили. И приехали Игорь с Олегом. Игорь при деньгах, а Олег скоро школу окончить должен. Я и говорю Игорю: «Давай Олега в колледж определим. Ты учебу оплачивать сможешь. Живет пусть у нас, все-таки родственное тепло. А я, так просто, рада буду». Игорю идея понравилась, «Я, говорит, деньгами вас обеспечу. Ты ему уют домашний. Что он в Москве все один, да один. И образование здесь получит стоящее. А там видно будет». Вот с такими планами они уехали в Россию, чтобы все документы подготовить, и язык Олегу подучить.

На деле все вышло много сложней. В колледж Олега приняли, деньги проплатили полностью. Но ведь еще надо было учиться. Несовершенный английский не позволял Олегу усваивать материал на лекциях. Наняли ему педагогов дополнительных. В общежитие предлагали его определить, чтобы в вынужденной, «отлученной» от родного языка ситуации он быстрее освоил английский, как необходимость. Но Олег не хотел с американскими ровесниками жить. Игорь деньгами обеспечивал. Я только домом занималась, старалась угодить. Эпштейн вел себя безукоризненно. Он и до этого свои любовные проблемы на стороне решал. И в окружении мы имели семейную репутацию. Так что жил Олег с нами, дома говорил на родном языке, а в колледже его прозвали «дикий русский».

У нас разница в возрасте существенная. Уехала я, когда Олег ребенком был. Так что сестра то я ему родная, но нельзя сказать, что близкий человек, как ни старайся. Игоря он любил и уважал, и тянулся, но тот все в делах. Если только посоветует что-то, и деньгами поможет. «Лучше бы я с мамой и отцом улетел тогда, в августе. И наблюдали бы мы с ними с небес, как вы тут, в муравейнике, бултыхаетесь», – вырвалось у Олега однажды. Но думать-то об этом он мог постоянно. Вы ведь знаете, что Олег родителей в Сочи проводил на самолет, и махал им с пляжа рукой, пока лайнер не обрушился в море стремительно. И Олег бросился тогда в воду, и все плыл, плыл исступленно к горизонту, пока его, обессиленного, не подобрала моторка. А родители так на дне моря и покоятся. Бедный малыш.