Читаем без скачивания Брат Андрей, Божий контрабандист - Джон Шерилл

Наша транзитная виза позволяла нам провести в Польше семьдесят два часа. Со времени моего первого посещения Варшавы шесть лет назад здесь произошло много изменений. Мы проехали мимо школы, в которой я жил, и бараков, где я разговаривал с солдатами. Но развалины, где я видел маленькую девочку, были расчищены, и на их месте возник парк.

Я познакомил Ханса с друзшями как в Варшаве, так и в других городах по всей стране, и все три дня мы встречались с ними. Затем, в тридцати милях от границы Польши с Россией я вдруг понял, что допустил серьезную ошибку, поменяв в Варшаве слишком много денег.

"Ты знаешь, что я сделал! - сказал я Хансу. - Я поменял слишком много гульденов на злоты!"

"Разве нельзя на границе поменять их обратно?"

"Нет, Варшава - единственное место, где можно получить иностранную валюту. Но если мы вернемся, наша виза будет просрочена".

Мы ехали по сельской местности, и Ханс был за рулем. Он соглашался вести машину только в том случае, если навстречу не шли другие. Тогда, в 1961 г., в Польше это было возможно. Я сидел рядом с ним, пытаясь сообразить, сколько денег у нас осталось и почему я так сглупил, когда вдруг увидел, что мы приближаемся к опасной зоне. Мост был разведен, и объездная дорога круто спускалась с шоссе вниз, пересекая реку по непрочному временному мостику, и потом резко поднималась вверх на противоположном берегу. Впереди нас медленно ползла польская "Варшава".

Я посмотрел на Ханса, чтобы увидеть, как он реагирует на эту ситуацию. На лбу у него выступил пот, он судорожно держался за руль, но в глазах его я прочел решимость. Хорошо! Я подумал: несколько таких суровых испытаний - и он обретет уверенность.

Ханс свернул с шоссе и поехал вниз по склону. К моей радости, он прекрасно контролировал машину. Он вел ее не быстрее и не тише. На своей обычной скорости в пятнадцать миль в час он спустился вниз и въехал на мост. Но прямо перед нами двигалась еще одна машина.

Я понял слишком поздно, что Ханс не собирается тормозить. Как в замедленном кино, он безжалостно врезался в зад "Варшавы".

Водитель выскочил из машины и стал что-то быстро говорить. Его широкое славянское лицо покраснело, кулаки были сжаты.

"Молись, пока я буду разговаривать с ним", - сказал я Хансу.

"Доброе утро, друг. Прекрасный день", - сказал я по-немецки. Мы вместе подошли к автомобилю, чтобы посмотреть, что было разбито. Благодаря черепашьей скорости Ханса, урон был нанесен небольшой: разбиты задние фонари и помято крыло. На нашем бампере и переднем крыле была вмятина.

"Полиция, - говорил человек. - Полиция. Полиция". Это немецкое слово он знал хорошо.

Этого допустить было нельзя! Мы находились в коммунистической стране с огромным количеством Библий, и Ханс ехал без водительского удостоверения.

И тогда я вспомнил про свой бумажник, набитый польскими злотыми. Может быть, поэтому Бог допустил этот глупый обмен? "Ну, что ж, - сказал я, - во сколько обойдется ремонт, как вы думаете?"

Лицо поляка не изменилось. "Полиция, полиция", - повторял он. Я приложил кусок стекла к разбитым фарам, показывая, что машина повреждена не так сильно.

"Шесть тысяч злотых?"

Человек все прекрасно понял. Его кулаки разжались, но он продолжал повторять одно единственное слово: "Полиция".

"Восемь тысяч злотых? Девять тысяч? Конечно же, ремонт не будет стоить больше девяти тысяч". Драматическим жестом я открыл бумажник и достал еще одну тысячную банкноту. "Десять тысяч злотых, это большая сумма", - сказал я, протягивая ему деньги.

Он взял их, побежал к своей машине и затем крикнул через плечо: "Нет полиции". Он завел свою "Варшаву" и уехал, оставив нас в облаке пыли.

"Дышать можно?" - спросил Ханс.

"Можно".

И там, в пыли на объездной дороге, мы возблагодарили Господа за то, что он позволил нам совершить одну ошибку, чтобы вытащить из другой.

Мы пересекали границу в Бресте. Когда ворота распахнулись, Ханс едва мог сдержать свои эмоции. Он настоял на том, чтобы говорить по-русски с таможенными чиновниками. Сомневаюсь, чтобы они поняли хотя бы слово, но им было очень приятно, что он старался говорить на их родном языке.

Должно быть, мы были одними из первых, кто въезжал без интуристовского гида. Инспекторам самим было интересно проверять наши документы и багаж, и им нравилось, что мы привезли с собой американские доллары.

"Россия и США обижают друг друга, - сказал один из таможенников по-английски, подмигивая нам, - но мы прощаем их за это". Он взял доллары. "Один рубль за один доллар. Это хорошо".

Наконец пришла пора проверять саму машину. Мы с Хансом заранее договорились о том, как будем действовать, и этим методом мы пользовались и позже, когда вместе пересекали границу. Пока один из нас общался с проверяющими, другой постоянно молился, чтобы во время проверки Божья воля исполнилась во всех мелочах. Он также молился за страну, в которую мы въезжали, начиная с чиновников на границе.

В тот раз таможенник попросил нас открыть пару чемоданов, но даже не заглянул внутрь. Зато ему очень интересно было увидеть мотор "Опеля". Он задал мне несколько технических вопросов и, почувствовав себя смущенным оттого, что проявил неподобающее любопытство, захлопнул капот. Он прошел с нами через маленький садик в здание таможни, поставил в паспорта печать и пожелал нам доброго пути.

Мы пересекли границу с Россией.

Глава 17

Первые впечатления от России

Ханс впервые попал в Россию, но я уже был здесь. В тот год, когда родился Марк Петер, вместе с группой из Голландии, Германии и Дании я побывал на Московском молодежном фестивале. Это было очень похоже на съезд коммунистической молодежи в Варшаве. В Москве мы пробыли всего две недели, и, конечно, программа нашего пребывания была подробно расписана. Тем не менее в качестве разведки эта поездка была исключительно ценной. Некоторые вещи произвели на меня особо сильное впечатление.

Теперь, когда мы с Хансом ехали по российским просторам, я стал вспоминать. Нам нужно было добраться из Бреста в Москву, покрыв расстояние в семьсот миль. Все это время я делился с Хансом воспоминаниями о моей предыдущей поездке.

Гостиница, в которой меня поселили, на самом деле представляла собой гигантские казармы. Она находилась в пригороде, в восьми милях от Москвы. В первый же свободный вечер я отправился гулять по поселку в поисках церкви.

Это была русская православная церквушка. Когда-то она была центром деревни и стояла перед единственным колодцем. Теперь она была почти полностью разрушена. Высокая трава поднялась там, где когда-то была тропинка. Окна были забиты досками. Рядом лежали груды ящиков, словно это здание использовалось под склад.