Собак все равно больше любят, чем людей, — посмотрела на меня грустными-грустными глазами и тихо добавила:
— Наверное, потому что собаки тоже больше любят, чем люди…
— Я не умею говорить о любви, Настя, — помог ей встать и не стал выпускать ее ладони из своих. — Но вот здесь, — прижал ее ладонь к своей груди, — все есть.
Она выдернула руку, сунула ее в муфту, потом посмотрела мне в лицо и попросила:
— Федя, ты там береги себя.
— Настя, давай пока меня нет, поживешь в Рождествено? — предложил ей. — Ну что тебе в одной комнате с тремя соседками ютиться, когда можешь спокойно жить в большом доме? Там и прислуга, и забота о тебе будет.
— Я сама привыкла сама о себе заботиться, а вот к прислуге, напротив, не привыкла, — девушка усмехнулась.
А мне вдруг подумалось, что я-то как раз к прислуге привык за эти три года. Как-то сейчас считаю это само собой разумеющимся.
— Может, все-таки поедешь к моему деду? — спросил еще раз.
— Нет, — она мотнула головой.
Потом прижалась ко мне и попросила:
— Возвращайся скорее, Федя. Я буду ждать.
И быстро побежала к ступеням…
Уже сидя в купе, я смотрел на мелькающие огни засыпающего Санкт-Петербурга, я думал о Насте. Девушка сильно изменилась за то короткое время, что живет здесь. Она стала по-другому говорить, все меньше просторечных слов проскальзывает в ее речи. И ведет себя иначе. Заметил, что старается подражать Елене Ивановне. Зря она это, конечно. Но — не мне судить. Хотя с другой стороны вбила же себе в голову, что недостаточно хороша для меня…
Волчок ткнулся в руку и я, рассмеявшись, встал. Выдвинул вторую кровать, расстелил постель и похлопал ладонью по одеялу.
— Волчок, у тебя царская лежанка! Купе мы полностью выкупили, так что едем с комфортом, — я подозвал Волчка.
Волкособ подошел. Обнюхал кровать и зарычал.
— Не хочешь, я не настаиваю, — сказал ему и завалился на кровать сам.
Получить разрешение для провоза собаки в пульмановском вагоне практически невозможно. Рукавишников специально звонил министру путей сообщения Хилкову, чтобы тот дал указание не препятствовать провозу животного в поезде.
Купе в пульмановском вагоне было просторным, с отдельной спальней и второй комнатой, своего рода гостиной. В гостиной стояли стулья, небольшой диванчик, столик, зеркало и рукомойник. Ванная, душ и туалет в вагоне тоже были, и содержались в идеальной чистоте.
Вагон покачивался, но шел очень мягко. Колеса мерно стучали, усыпляя. Я провалился в сон и к утру выспался так хорошо, как не высыпался в своей кровати в Рождествено.
Кстати, еще в прошлой жизни, давно заметил за собой эту привычку: сплю на твердой земле в спальнике — в палатке или без; сплю в самолетах или на вокзалах в неудобных креслах, буквально за час-полтора полностью восстанавливая силы; сплю в поезде, стоит только застучать колесам. Но вот в доме, под крышей, на своей кровати не могу заснуть. И чем мягче и пышнее подушка, тем хуже мне спится.
Сколько раз спорил с Глафирой Сергеевной по поводу того, что экономка постарается то подстелить перину вместо твердого тюфяка, то попытается подсунуть пуховую подушку.
Утром Волчок стащил с меня одеяло. Я рассмеялся, потрепал его по голове и вскочил на ноги. Размялся, поприседал. Быстро умылся и привел в порядок одежду.
Волчок пританцовывал рядом.
— Подожди, друг, — я глянул на часы, — скоро Москва, я тебя выведу, пока поезд стоять будет.
Златоглавая сейчас была не такой огромной, какой я ее помнил, но все равно впечатляла большим количеством народа. Толпы людей на улицах, не смотря на ранний час, трамваи, конки, сани — казалось, яблоку негде упасть. Поезд давно сбавил скорость и теперь едва тащился сквозь Москву.
Я вышел в тамбур и подождал, пока состав полностью остановится. Подождал кондуктора и, только открылась дверь, спрыгнул на платформу вслед за Волчком.
Пассажиры, спешащие попасть в вагон, расступились перед волкособом. Даже не смотря на то, что Волчок был в наморднике, люди все равно пугались. Кто-то в толпе даже завизжал.
Я быстро покинул платформу, прогулялся с Волчком на небольшом пустыре рядом с вокзалом. Дождавшись, пока он сделает все свои дела, тут же вернулся с ним в вагон.
В купе запустил его первым. Волчок встал на пороге, шерсть на загривке вздыбилась, верхняя губа дрогнула, обнажая острые клыки. Волкособ зарычал, встал в стойку и, прижав уши к голове, посмотрел на меня.
Я хлопнул ладонью по бедру, давая команду «Рядом» и протянул руку к пиджаку, висевшему сбоку от входа, нащупав в кармане револьвер.
Тихо ступая, подошел к двери на вторую половину купе и отодвинул ее.
На второй кровати, которую не стал занимать Волчок, сидел незнакомый мне человек.
Глава 25
— Не бойтесь, — сказал он.
— Я не боюсь, — усмехнулся в ответ.
Незнакомец склонил лысую голову, посмотрел на четки, передвинул крепкими, узловатыми пальцами несколько бусин и снова посмотрел на меня, как мне показалось, равнодушно.
— Человек, который готов защищать свою жизнь, всегда боится, — произнес он гортанным голосом с каким-то особым, певучим акцентом. — Такой человек не верит в Судьбу, в Карму… И в себя такой человек тоже не верит.
— Интересное наблюдение, — хмыкнул я, но револьвер убрал.
— Мне надо представиться? — задал вопрос неожиданный попутчик и сам же на него ответил:
— Наверное, да. Агван Лобсан Доржиев, — он слегка склонил голову.
Мог бы и сам догадаться! Уже который месяц газетчики шумят по поводу того, что Государь Император принял первого министра двора Далай-ламы XIII — старшего кхенпо Доржиева. Во время встречи с Николаем II была достигнута договоренность о строительстве буддийского храма — дацана — в Санкт-Петербурге.
— Приятно познакомиться, господин Доржиев, — я так же учтиво склонил голову. — Но купе откуплено полностью. Вы, вероятно, перепутали?
— Нет, я целенаправленно здесь, Федор. И мне необходимо поговорить с человеком, к которому пришел гханта. Я вошел сюда через эту дверь, — и он кивнул в сторону дверей в ванную комнату.
Ванная в пульмановском вагоне была на два купе, и я утром забыл закрыть дверь со своей стороны.
— Вы не против, если я посещу вас еще раз? — спросил Доржиев
— Буду рад побеседовать с вами, — ответил ему.
Доржиев встал, еще раз поклонился
