Мелинда не пришла ни на одну из этих встреч. Я забеспокоился: может быть, наш человек не нашел к ней нужного подхода? Он, безусловно, был опытным сотрудником, но несколько суматошным.
Прошло полмесяца. И вот однажды утром я прочитал в газете, что Мелинда Маклин с детьми переехала к своей матери в Монтро-Террил в Швейцарии. Она уехала не скрываясь, и английские газетчики нашли Мелинду в Монтро-Терриле безо всякого труда. Одному или двум журналистам даже удалось поговорить с ней. Мелинда заявила, что навсегда уехала из Англии, так как ей надоело оставаться в центре внимания газетных сплетников.
Я сразу же понял ее замысел. Нам оставалось только подождать, пока газеты забудут о «скромной» Мелинде Маклин, спокойно живущей со своей семьей в Швейцарии.
В мае 1953 года моя командировка в Лондон закончилась, и я вернулся в Москву. Через несколько месяцев, в сентябре, Центр решил снова связаться с Мелиндой, и, в случае согласия, организовать ее выезд из Швейцарии. Эта операция была очень проста.
В пятницу 11 сентября Мелинда сказала матери, что поедет на несколько дней во Францию с близкими друзьями из Массив де Морэ. Г-жа Данбар пришла в восторг: детям — двум мальчикам и девочке, которой уже исполнилось два года — это будет очень полезно. Мелинда усадила детей в свой черный «Шевроле» и отправилась в путь. Но вместо Франции она приехала на вокзал в Лозанну. В 6.30 вечера, оставив машину в привокзальном гараже и сказав смотрителю, что вернется за ней через неделю, Мелинда без чемоданов, только с детьми села в ночной экспресс, идущий в Австрию. На границе она сошла с поезда, взяла такси и прошла через таможню, расположенную в нескольких милях от Брегенца. Никто не задал никаких вопросов матери, возвращающейся с детьми из обычной поездки. Таксист привез их в Вену, где ее ждали наши люди из МГБ. А оттуда путь был проще простого. В ту пору наша система по переброске людей из Австрии в СССР действовала безотказно.
Г-жа Данбар не поднимала тревоги до вечера в понедельник. Только тогда она позвонила в министерство иностранных дел и заявила, что ее дочь и трое внучат исчезли. К тому времени как в Швейцарию приехали агенты контрразведки и начали расспросы, Мелинда находилась уже сутки в советской зоне в Вене. Контрразведчикам удалось отыскать двух свидетелей — смотрителя гаража и таксиста, привезшего Мелинду с детьми в Вену, — но не обнаружили никакой связи между разведкой Швейцарии и отъездом супруги Маклина. Газеты сейчас же ухватились за эту историю, строя самые разнообразные догадки о том, куда могла уехать Мелинда. Не было недостатка и в разговорах о самом Маклине: говорили, что видели его то в Праге, то в Маньчжурии, куда он будто бы попал через Ближний Восток.
Игра в догадки началась опять. Некоторые журналисты в своих статьях даже предполагали, что сенатор Джозеф Маккарти, пользуясь тем, что Мелинда Маклин американка, возобновит новую «охоту на ведьм», в которой он к тому времени здорово поднаторел.
А самолет, несший на своих крыльях Мелинду и ее троих ребят, к этому времени благополучно совершил посадку в Москве.
В начале 1954 года Центр потерпел ряд серьезных неудач. Сбежали в США два наших разведчика: один из Токио, другой из Вены. Наиболее неприятным для нашего английского отдела был побег на Запад двух агентов, базировавшихся в Австралии: Владимира и Евдокии Петровых. Оба много лет работали на Лубянке и знали немало о нашей агентуре во Франции, Англии и Германии. Известно им было и о группе английских агентов в Лондоне, работавших там с первых дней войны. Они прослышали о кодовых именах этих агентов, но, к счастью для нас, забыли их. Этот факт удалось установить очень скоро. Тем не менее Петровы сумели убедить своих новых хозяев в том, что в министерство иностранных дел или в английскую контрразведку внедрены наши агенты, о чем и сами англичане подозревали со времени побега Бёрджесса и Маклина.
Однако сведений, которые могли дать Петровы, оказалось недостаточно, чтобы английские службы начали новые расследования. К нашему сожалению, Петров сообщил, что Бёрджесс и Маклин благополучно живут в Подмосковье, а Мелинда с самого начала знала все, что касалось деятельности ее мужа. К счастью для Мелинды, английская контрразведка не стала принимать к сведению эти заявления.
В то же время наша английская резидентура установила, что Филби остался без средств к существованию. Пособие, выделенное ему разведкой, он давно истратил на содержание семьи. На работу его не брали, помесячную компенсацию перестали выдавать. Мать Филби, человек небогатый, насколько мне это известно, тоже не могла ему помочь.
Английский отдел нашего Управления составил докладную записку по этому вопросу и запросил начальство, как оно собирается поступить в отношении агента, оказывавшего нам большие услуги, который, возможно, понадобится в будущем после нескольких лет вынужденного бездействия. Управление внешней разведки в Москве отреагировало довольно быстро, дав нам указание вручить Киму Филби («Стенли») большую сумму денег. Но как передать эти деньги, если все наши контакты стали далеко небезопасными? Филби постоянно находился под наблюдением. Несколько раз наши «наружники» сообщали, что МИ-5 не выпускает его из поля зрения.
Центр снова направил меня в Лондон, поручив как-то решить эту проблему. Мы с Коровиным подробно все обсудили, и я выразил свое мнение, настаивая на восстановлении контактов с «Яном» (Энтони Блантом), с которым у меня никогда не возникало проблем, связанных с обеспечением обоюдной безопасности. Я был почти уверен, что нас с Блантом не поймают, если учесть, что наша система взаимной проверки всегда себя оправдывала. Когда приобретаешь такие рефлексы, какие были у него и у меня, то впоследствии никогда их не утрачиваешь.
Итак, я снова обратился к своим старым приемам восстановления контактов, о которых мы договорились во время нашей последней встречи в 1951 году. Однажды вечером я подошел к дому Бланта и раздавил на асфальте перед входом кусок мела. Хотя дворники непременно подметут дорогу, но на асфальте все же останется белый след, и Блант заметит его рано или поздно.
Но это мне не помогло. Блант не появился на обговоренной встрече. Не появлялся он и в местах наших обычных встреч. Мне оставалось только одно: подкараулить его. Я знал, куда он обычно ходит, но идти на встречу с ним, хотя бы и невзначай — слишком рискованно.
Энтони Блант к тому времени стал довольно известной фигурой в Англии: директор Института «Куртольд», уважаемый профессор и журналист, постоянный докладчик на конференциях по искусству, которого часто видели на выставках и собраниях художников. Каждый день я просматривал раздел культуры газеты «Таймс» в надежде узнать о какой-нибудь выставке или собрании, на которые Блант может прийти. За три месяца я посетил огромное число всевозможных выставок, часами сидел на лекциях об этрусках, Верхнем Египте, итальянских картинах эпохи Ренессанса XVI века и т. д. Я вспоминаю этот период своей работы, как одну из приятнейших интерлюдий в моей шпионской карьере, в течение которой я, хоть и беспорядочно, но значительно расширил свои довольно скромные представления об искусстве.
Наконец мне попалось на глаза газетное объявление, которое приглашало любителей искусства на собрание в «Куртольде». Оно должно было принять ноту протеста правительству Италии, решившему снести какую-то триумфальную арку в Риме, так как она мешала строительству современных жилых домов. В списках докладчиков был упомянут и Энтони Блант.
В назначенный час я заявился в Институт «Куртольда», записавшись в книге посетителей, как Грингласс, норвежец по национальности. Тогда я был еще довольно строен, на голове — шапка белокурых волос: чем не типичный скандинав? Своему сходству с представителем северной расы я обязан своему предку Шерышову, которого возмущенные новгородцы выгнали из города за то, что он женился на шведке.
Я сел в первом ряду, надеясь, что Блант, увидев меня, поймет, зачем я пришел, и найдет время переговорить со мной после лекции.
Блант пришел на собрание вовремя, чуть постаревший, заметно осунувшийся, как всегда бледный, но по-прежнему элегантный. Распорядитель собрания предложил ему занять место на кафедре, как раз напротив меня.
Я впервые видел Бланта, выступающим с докладом по истории искусства, так дорогого его сердцу. Он поднимал над головой фотографии триумфальной арки, которую мы все пришли защищать, и самым убедительным образом критиковал разбойничье итальянское правительство.
Мне казалось, что докладчик не мог не заметить меня в первом ряду, но, как ни странно, Блант не узнал меня. Хорошо, что я учел и эту возможность, купив открытку с изображением картины эпохи Ренессанса. На полях открытки я четко написал слова: «Завтра, 8 вечера, Руислип». Это была станция метро, поблизости от которой находился пивной бар, который Блант хорошо знал, и где мы часто встречались раньше.
