Тот самый патер Мюкке, который написал донос на его мать, а потом воспитывал его самого шесть лет — с шести до двенадцати. Он был единственным человеком в городе, который теоретически мог узнать Гензеля. Хотя в первый момент Гензелю показалось, что священник все-таки его не узнал.
Патер Мюкке постоял на ступенях, близоруко оглядел площадь, а потом начал медленно, с привычной старческой осторожностью спускаться по ступеням. Гензель не стал дожидаться, когда священник приблизится. Он надвинул шляпу на глаза и ушел, стараясь шагать не слишком быстро, дабы не привлекать внимания.
Да, Гензель надеялся, что священник его не признал. И даже расценил встречу с обвинителем матери как добрый знак, как указание на то, что он правильно выбрал место для ритуала… Так что уже с вечера он приступил к приготовлениям, начертил обугленной веткой на полу круг, пентаграмму, магические знаки, расставил свечи и емкости с толчеными растениями и с водой, приготовил пустые чаши для крови. В закрытой корзинке уныло и громко мяукал чей-то полосатый кот, которого Гензель поймал вечером на улице и притащил специально для жертвоприношения. Он накормил кота, но тот продолжал протестующе орать. Гензель боялся, что кошачий мяв привлечет внимание. Но отпустить кота он не мог, ведь кошачья кровь должна смешаться с его кровью, чтобы на запах прибыл демон.
Сегодняшняя ночь, как по заказу, была безлунной и беззвездной, хоть глаз выколи, густая, вязкая темнота тревожно пульсировала за окном в ритме сердца, и что-то угрожающее было в ней, в этой тишине, изредка нарушаемой воем собаки или криком ночной птицы.
В назначенный час Гензель зажег свечи, взял обсидиановый нож и заклал над чашей яростно сопротивляющегося кота. Потом, отбросив взъерошенную тушку, сделал надрез на собственном левом запястье и принялся читать, цедя кровь в чашу:
— Император Люцифер, господин надо всеми мятежными духами, прошу тебя отнестись благосклонно к моему обращению, кое я адресую твоему демону Саргатанасу, желая заключить с ним договор! Прошу также тебя, князь Вельзевул, покровительствовать мне в моем предприятии. О граф Астарот! Посодействуй мне и сделай так, чтобы этой ночью великий Саргатанас явился передо мною в человеческом обличии и без какого-либо зловония, и чтобы уступил он мне посредством договора, который собираюсь ему предъявить, все богатства, в коих я нуждаюсь. О великий Саргатанас, прошу тебя покинуть твое местопребывание, в какой бы части света оно ни находилось, и явиться, чтобы говорить со мной. В противном случае заставлю тебя силой великого Бога живого, Его возлюбленного Сына и Святого Духа. Повинуйся незамедли…
С треском распахнулась дверь! В неверном свете свечей Гензель увидал застывших на пороге патера Мюкке, трактирщика, нескольких слуг. На их лицах было выражение ужаса и изумления. И только у священника — торжество и ненависть. Смертельная ненависть.
— Вот он! — закричал патер Мюкке, указывая на Гензеля, застывшего в магическом кругу с Гримуаром в руках. — Ведьмино отродье! Он творит колдовство, как и его проклятая мать! Он вернулся, чтобы отомстить и погубить всех нас! А вы мне не верили! Вы мне не верили!
Да, остальные до сих пор не верили в происходящее. Они топтались на пороге, и Гензель понадеялся, что успеет закончить обряд. Он вновь заговорил, стараясь произносить слова заклинания быстро, но все-таки громко и четко:
— Повинуйся незамедлительно, не то будешь вечно терзаем силою могущественных слов великого Ключа Соломона, коими пользовался он, дабы вынудить мятежных духов принять его договор, так что являйся как можно скорее, не то стану беспрерывно пытать тебя силой этих могущественных слов Ключа: Agion, Tetagram, vaiycheon stiinulainalon у eipares rertragram-maton oryoram irion esytion existion…
— Замолчи, нечестивец! — завопил священник. — Что вы стоите, как бараны? Убейте его! Убейте его скорее! Не дайте ему вызвать демона, не то мы все погибнем вместе с этим несчастным городом!
Гензель сбился и не успел произнести оставшиеся слова «… егуопа опега brasiiii moyin niessias solcr Emanuel Sabaolli Adonay, te adoro et invoco». Если бы произнес — возможно, демон явился бы, и тогда его месть людям, Богу и дьяволу была бы совершена! И пусть сам он погибнет. Все равно.
Но незваные гости опомнились, всем скопом ринулись в комнату, и ему пришлось бежать, бросив все, что он так долго и старательно собирал, — все книги, все вещи и предметы. Он унес с собою только Гримуар, который в тот момент лежал у его ног, да обсидиановый нож, который успел сунуть в карман, да знания, которые отпечатались в его мозгу, да ненависть, неустанно кипевшую в его сердце. Он выпрыгнул в окно, зацепился за ветку старой яблони. Ветка треснула под его весом, но он успел ухватиться за другую, перелез на крышу трактира и побежал по крышам соседским, благо дома тесно лепились друг к другу. Он бежал без всякой надежды на спасение, бежал, как загнанный зверь, бежал, страшный, потный, с исцарапанным лицом и кровоточащим запястьем… Спрыгнул на пыльную мостовую, свернул на кривую улочку, выскочил к пустующему в этот час рынку, прыгнул в арку. Он бежал, и преследователи отстали, они потеряли своего блудного земляка, но он знал — это ненадолго, это лишь отсрочка, лишь передышка, они все равно настигнут, ему не выбраться из города, если не свершится чудо, а в чудеса он не верил.
Однако чудо все-таки свершилось.
Гензель нырнул в переулок, и тут его схватили сильные холодные руки, заключили в капкан, из которого не вырваться, сколько не дергайся, а поначалу Гензель дергался, думая, что его поймал один из преследователей. Но нежный женский голосок сказал ему:
— Тихо, дурачок, успокойся. Я хочу спасти тебя.
И в этом голосе было столько властности, а в руках — столько нечеловеческой силы, что Гензель поверил. Женщина повела его в темный дворик. Она шла уверенно, словно при свете дня, тогда как Гензель, прижимая к груди Гримуар, спотыкался о какие-то камин, и какие-то черепки хрустели у него под ногами. С соседней улицы доносились голоса преследователей.
Женщина бесшумно отперла прочную дубовую дверь, завела Гензеля в дом и помогла спуститься куда-то вниз, глубоко, ровно на одиннадцать ступенек, в совсем уж кромешную тьму, в сырой холод. Там она наконец затеплила свечу и повернулась к спасенному.
Гензель ожидал увидеть демоницу с песьей мордой и рогами — кто же еще мог прийти ему на выручку? — но перед ним стояла высокая стройная девушка чуть моложе его самого. У нее были темно-рыжие волосы, заплетенные в две тяжелые косы. У нее была удивительно белая, гладкая кожа, как полированный мрамор, слегка светящийся в полутьме, словно ночной цветок. У нее были горящие, завораживающие глаза цвета расплавленного золота. И вообще — такой женщины Гензель никогда не встречал за все свои двадцать два года жизни. Не то чтобы она была красива… Нет, она была ослепительна. Невероятна. Во взгляде — власть, обещание страсти в линиях губ. И Гензелю неудержимо захотелось ее поцеловать, хотя обстановка и ситуация не располагали к любовным утехам. Да и себя он считал пресыщенным, все испытавшим: женщинам он нравился, и они предлагали себя Гензелю с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Гензель думал, что больше ни одна женщина не сможет поразить его. Но эта — поразила.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
