Читаем без скачивания Казейник Анкенвоя - Олег Егоров

Сотник взял антракт, и уставился в чашку, точно хотел на растворенных кофейных следах погадать.

- Это если задача плавать вхолостую до посинения. Благословишь гранатометом, отче, тогда озерный десант уже к полудню свернет все немецкое производство.

Он красноречиво перекосился на один из открытых чемоданов Щукина, где лежал обернутый масляной бумагой «Вампир» с боезапасом. Лаврентий уже горел, отчасти посвященный Вьюном в план моей осенней кампании.

- Посмотрим, - ответил я так холодно, как только требовалось, чтобы остудить его кипучую жажду деятельности.

- Да куда же еще-то смотреть, если завтра поселок затонет?

- В окно. Затонет, пойдешь в атаку. А сейчас мы на мели, сотник. Я особенно.

Лаврентий с мрачным выражением лица галетами захрустел. Надо заметить, меня вовсе не трогало, что наше с Лавром тактическое совещание Борис Александрович внимательно слушает. Или смотрит. Я решил, даже лучше, если смотрит. Или слушает. Мы тогда находились в разных местах, но в одном цейтноте. Каждый из нас мог принять верное или ошибочное решение. Взять на себя инициативу или занять выжидательную позицию могло оказаться для нас обоих решением ошибочным или верным. Ошибка для каждого могла иметь роковые последствия. На моей стороне оказалось количественное превосходство, на его стороне оставалось качественное. Еще вчера он мог выйти из игры в любой момент. Я не мог ни вчера, ни сегодня. Но ситуация повернулась таким образом, что завтра я мог воспрепятствовать его выходу. А завтра уже наступило. Так, по крайней мере, мне хотелось думать. Так я и думал. Если Князь, форсируя производство RM 20/20, снова запустит «Кениг-Рей», он столкнется с отчаянием и яростью соотечественников, которым попросту нечего терять. И я решил, пусть он лучше слушает. Я и все, кто были тогда за мной, хотели просто выжить. Ростов же хотел безоговорочной победы. Ростов стремился взять свое. Хотел вырваться из Казейника с достаточным ему запасом оружейного сырья, способного сокрушить всю земную цивилизацию. И у него, конечно, с терпением были проблемы. Я же мог и потерпеть. В итоге, все решала на гипотетической шахматной доске очень сильная, но колеблющаяся, как я чувствовал, фигура Мити Полозова. Утопи Борис Александрович еще десяток мирных обывателей, и силы мои удвоятся. Нанеси я превентивный удар, в поселке развяжется такая гражданская война, что ее проиграют все, кроме Князя.

Вернулась Вьюн, девочка из благополучной семьи. Личико сосредоточенное, серьезное. «Злится, - измерил я по себе своего ближнего. - Альтер эго из блюдца кофе лакает. Вечно мы там. Додумаем образ любимого человека до совершенных высот, очаруемся, узнаем таким, каков он есть и был до нас, разочаруемся и его же и обвиним».

- Макара нет, - сказала Вьюн.

- Посеяла? - болевший за Вьюна, сотник исполнился неподдельным сочувствием.

- Черт его знает, - Вьюн по-турецки села на пол и завертела вокруг шеи велосипедную цепь. - Я его сзади за поясом держала под курткой. Пошла отлить и хватилась.

- Может, в очко упал? Бывали случаи. Я проверю, - Лаврентий порвался на поиски, но Вьюн перехватила его.

- Там нет. Я по локоть в трубу залезла. Плохо, да?

Виноватые очи шефа моей безопасности смотрели на меня с ребяческой надеждой, что я отнесусь к ее потере великодушно.

- Да, - сказал я. - Плохо. Пистолет исчез, и Марк Родионович исчез.

Учитель географии, за которым я посылал Вьюна еще вечером, давно уже должен был явиться. Вьюн предупредила его, поймав на паперти, что дело неотложное. Для верности я снабдил Вьюна запиской примерно следующего содержания: «Что произойдет при уплотнении атмосферы, если Казейник резко сожмется вокруг ядра, создающего искусственную гравитацию?». Этот вопрос я задал себе на крыше экологического института, когда отсутствие дамбы на горизонте подвело меня к выводу: Казейник после наводнения (читай после запуска на комбинате установки «Кениг-Рей»), изменил свои контуры. Атмосферные слои вокруг него придвинулись к поселку километров на пять. Тогда меня больше волновало спасение заложниц. Но на обратном пути от института меня уже не покидала мысль: «А что еще ожидает нас в результате повторного запуска? Только лишь ускорение круговорота воды в природе и еще более обильное выпадение осадков? Или что-то еще?». Из записи показаний, снятых Щукиным с эколога, я составил себе общую картину происходящего. Но, скорее, картину, закрепленную в обрисованных лаборантом устойчивых параметрах. Как вечную акварель Жени Монина «Грачи улетели». А Марк Родионович, хотя и широкий специалист по климату, все же учитель географии. Что-то мог и прояснить. И он прояснил. Вьюн доставила от калеки обратную записку. Вернее, зарисовку.

Учитель остался верен чертежной страсти. Схема была названа калекой «Тромб». Потому, нуждалась в комментариях. А своими словами чертежник добавил, что к полуночи будет.

- Ты Вику-Смерть на площади видела?

- Да, вроде, мелькала, падаль, в толпе старьевщиков.

- Совсем плохо. Виктория что кошелек, что «Макара» вытащит, не почувствуешь. Прорезался к полтиннику талант. Глухих сказывал, она и котлы снимает быстрее мужиков озабоченных.

В подтверждении худшей моей догадки, заслышался в глубине магистрата сапожный топот. Ночная беготня, как правило, скверный знак. В кабинет скоро вошел Дмитрий Кондратьевич с группой захвата. Группа захватила с собой и Матвеева, поднятого сонного с лавочки, которою бдительный анархист всю лестницу перекрыл, укладываясь на отдых.

- Инвалида грохнули, - присев к столу, Митя выложил на мое обозрение сунутый в целлофан пистолет. Несомненное орудие убийства.

- А в целлофан обернул зачем? Отпечатки сверять? У тебя, может, лаборатория

с картотекой? База данных в компьютере? Патологические хирурги?

- Этого нет, - спокойно ответил Полозов. - Привычка есть. Порядок само собой. Но порядка меньше. Да ты, ваше превосходительство, не кидайся. Слепому видно, что не ты и не Лавр, и не девчонка твоя Родиона продырявили.

- Анна Сергеевна, - огрызнулась Вьюн.

- И не Анна Сергеевна. Однако в участок я ее забираю. Допрошу, протокол составлю. Когда с инвалидом виделась, о чем толковали. Когда «Макаров» пропал. Кто терся поблизости. Алиби формально, и прочая канитель. Часок потолкуем, вернется.

- А в резиденции нельзя допросить?

Митя закурил, осмотрелся, и тем исчерпал мой запрос. Дал знать, что Борис Александрович лишний слушатель в уголовном расследовании.

- О чем ты? Веfolgung des Gesetzes. Обещаю. К трем утра вернется.

- Где Марка Родионовича подстрелили?

- У барака. В упор. Свидетелей нет.

- Коли в упор, то скорей всего знал инвалид убийцу.

- В поселке все друг друга знают, - уверил меня следователь.

- Тогда и меня забирай, - сотник заслонил от Полозова мощным телом Анну Сергеевну точно от вражеской пули.

- Обязательно, - согласился Митя, загасив окурок в чашке. - Я бы и оружие забрал.

- Твой барин посоветовал?

Как мало надо нам, чтобы изменить свое мнение о ком-либо к худшему.

- Нет.

«Барина» Полозов мимо пропустил. Как мало надо нам, чтобы изменить свое мнение о ком-либо к лучшему. Беспристрастность Полозова была много дороже горячности Лаврентия.

- Распоряжайся. Если поселок на дно пойдет, паники нам не миновать. Тогда оружие твоим людям понадобится.

Сотник открыл было рот для возражений, но, внявши моему жесту, закрыл.

Я кивнул Полозову. Тот присел на корточки у чемоданов, нашел в кармане блокнотик с остатком простого карандаша размером с винтовочный патрон и произвел огнестрельную ревизию. Капитанский архив Митя выложил на пол. Кивнул сопровождающим. Из них отделились двое носильщиков и, закрывши багаж на замки, вынесли его из кабинета. Митя поставил под ревизией число, подпись, вырвал ее из блокнота и дал мне, как расписку. Расписку я прочел внимательно: «РПГ- 29 - одна шт. Гранаты для РПГ- 29 - 2 шт. Гранаты РГД-5 – 2 шт. Обрез карабина «ТОЗ-99» – 1 шт. Патроны к обрезу калибр 5,6 - 30 шт. (6 обойм по 5). Ружья гладкоствольные ИЖ-94 – 2 шт. Коробки с патронами «Магнум» калибр 12 – 9 шт.». Взяв у Мити карандашный остаток, я изменил цифру «2» на «3» в количестве РГД-5, сверху добавил курсивом «исправленному верить», также расписался, и указал Мите на вешалку, где жил мой дождевик редактора Зайцева. Полозов, конечно, помнил о лимонке в кармане, но сам промолчал. Значит, присматривался ко мне. Лишняя проверка от Мити была много важнее слепой преданности Лаврентия.

Все ушли. Я остался наедине с бургомистром. Из побитых окон стегало дождем и дуло ветром. Хотелось выпить и уснуть. Мешали взятые мной повышенные обязательства. Я выбрал, перебрав архивные досье, четыре надписанных папки с фотографическими портретами уголовников на правых углах: «Могилевский», «Перцев», «Диксон» и «Рахметов». Преступная биография альбиноса тянула на пару кило. Перец весил граммов 400. Оба моих сотника и того не набрали. Вскипятивши воду, я налил в кубок, завоеванный футболистами поселка, чтобы не так скоро остывала вода, разболтал в нем оставшийся кофе, и удалился в смежную комнату отдыха. Загодя перетащил я в тот будуар и уголовные труды господ славянских офицеров.