Отец Гурий сокрушенно молчал. Ему была странна и дика горячность этого немолодого человека в таких болезненных и ускользающих вопросах.
– Вот вы, отец Гурий, – как сухой мох от искры, вновь занялся огнем Петр Маркович, – предлагаете Вадиму любить облачко, фантом, учите аскезе. Он должен видеть в женщине либо добродетельную схему, либо посланницу Инферно. Но мы все рождены земной матерью, зачаты и выношены ею в жажде любви и красоты. Кто вернет ей могущество? Кто возродит великие мистерии любви, вылечит наш дух, исцелит плоть? Церковь? Никогда? Откуда ждать спасения? С запада? С востока? Да, мы, потомки некогда могучей русской цивилизации, почти утратили самодостаточную культуру любви и без боя сдали своих женщин! «Люди Кали Юги будут делать вид, что не знают о разности рас и о священной сущности брака…» – это Вишну Пурана, древние тексты Индии.
Отец Гурий, взяв тяжелую палку, невозмутимо ворошил угольки в костре. По его мысли, телесная красота и страсть составляли некий неразрешимый узел, где воедино сплетались животное бешенство и ангельское, райское блаженство, где зрели зародыши грехов и высших прозрений. Но совладать с выпущенным зверем могли лишь святые. Все, что не укладывалось в детородное значение женщины, которое он понимал и извинял, неизбежно пугало, страшило его. Томящую страстную тайну он давно вытеснил из своей жизни, но и в запретной сумеречной темнице тайна эта продолжала жить, удерживая в плену его земное естество. Райское, нагое, безгрешное состояние человека было возможно лишь до его грехопадения или в самом раннем детстве. Таковы были его глубинные мысли наедине с самим собой, но вслух он сказал:
– Почему вас так волнует половой вопрос, разве нет ничего более важного для всех нас, сто ящих у грани времен последних?
– Конечно нет! Нет ничего более важного, и именно сейчас!
– Но язычество, – возразил отец Гурий, – это страшные, кровавые и блудные культы прошлого, когда наши «героические» предки «ядаху скверну всяку; комары и мухи, змие и мертвец не погребаху, но ядаху, и женски извороги и скоты вся нечисты»… Эти летописные свидетельства ужасают… Мы до сих пор не можем избавиться от языческого наследия – гнусных слов.
– В язычестве эта запретная лексика означала имена богов плодородия. Хвал и Пизус – боги земной любви, кто, кроме них, мог насытить земное лоно? Но после принятия христианства целый пласт заклинательных слов, обладающих огромной энергетикой, утратил силу и строго ограниченный характер употребления… А когда я слышу о якобы «мерзостях» язычества, то вспоминаю голову греческой богини из Пушкинского музея в Москве… Все в ней полно земной прелести и дыхания космоса. В ее пропорциях – ритмы вечной гармонии, в ее чертах – напряженная духовная жизнь! Позвольте завершить нашу крайне полезную дискуссию. Я верю, что в будущем проснувшийся дух нашей нации вызовет к жизни и новый обряд, найдет новое соответствие между русской почвой и религией, с иным отношением к любви, к полу, к женщине.
– По вере вашей да будет вам, – устало произнес отец Гурий.
– Вера русская была проста – священное чувство Родины…
Душа отца Гурия не помнила иной родины, кроме неба, и мечтала туда вернуться. Он благословил костер и ушел к себе на гору. Душа его скорбела, как одинокая птица, что плакала по ночам в приозерных тростниках.
Сияющее летнее утро разбудило Лику. Лучились даже дырочки в пологе палатки. Жмурясь, она выбралась из спальника, нырнула в широкое бабкино платье-балахон, глянула в крошечный зеркальный родничок, подвешенный изнутри палатки, и побежала к озеру умываться. У берега, цепляясь за ивняк и камыши, таяли последние клочки тумана. На прибрежном валуне горбатилась в позе мыслителя странная фигура, закутанная в плащ защитного цвета.
– Вадим Андреевич… – наугад окликнула Лика.
Мыслитель зашевелился, откинул капюшон, блеснула знакомая улыбка.
– Долго спите, Гликерия Потаповна…
Лика, смущаясь своего опухшего от комариных укусов лица, умылась озерной водой. Вадим задумчиво смотрел, как играет солнце в прозрачных струях, падающих из ковшика ее ладоней.
– А вы, похоже, еще и не ложились. – Подобрав длинный подол платья, она стояла по щиколотку в воде и дразнила его нежным румянцем и капельками воды на коже.
– Не спалось что-то, да и белые ночи коротки. Хотите прокатиться по озеру? Наш добрый проводник Герасим отдал мне свою утлую ладью.
– Может быть, на остров? Вадим Андреевич, поехали!..
– Туда добираться часа два, но для вас, Гликерия, я готов на все, буквально на все! – Вадим продолжил свою игру в безнадежно влюблен ного.
Мотор взревел. Лодка, задрав рыло, полетела с волны на волну. Лике было и дивно, и страшно. Она умостилась ближе к носу лодки, как русалка или наяда, что украшает собой горделиво выгнутый форштевень корабля. Оглянувшись на корму, она встретила взгляд Вадима. Он был тверд и весел. Она невольно залюбовалась его зеленовато-синим взором, одного цвета с озером. Ветер рвал пестрый платочек с ее шеи, слепило солнце, обжигало движение, оглушал натужный рев мотора.
Остров приближался, вырастал в длину, но еще быстрее из-за далекого лесистого гребня вставала сине-багровая туча. В одночасье солнце померкло, рванул мокрый, пахнущий ливнем ветер. Уже у самого острова лодка ухнула от бокового удара, крепи застонали, в опрокидывающуюся корму ударили струи ливня и мутные волны. Предуп реждающий крик Вадима потонул в реве бури. Лика пропустила момент удара и потеряла равновесие, но еще пыталась удержаться за опрокидывающийся борт, но лодка встала набок и накрыла ее. Бушующая мутная мгла сдавила, поволокла вниз, но Лика отчаянным рывком сумела вынырнуть в стороне от лодки, среди беснующегося урагана. Длинное платье скрутилось в воде и крепко обмотало ноги, сковывая движения. Волна захлестнула и вновь потащила на дно, в зеленую тьму. Сильное тело поднырнуло под нее и вытолкнуло наверх, к спасительному воздуху. Схватив за шиворот, Вадим тащил ее к берегу. Выбравшись на вязкий, илистый окаем, он перехватил ее под мышки и поволок подальше от кипящего ливнем озерного котла, быстро стянул с себя одежду и бросился спасать кувыркающуюся метрах в тридцати от берега лодку. Приподнявшись на руках, Лика смотрела, как мелькает среди волн его белая голова. Боль удушья разрывала легкие, выжимала слезы. Под обезумевшим ливнем Вадим вытащил лодку на берег, снял мотор, перевернул ее и поставил на камни.
Он на руках перенес Лику под перевернутую лодку. Бока лодки гудели от ливня и ветра, но здесь не было секущих ударов дождя. Вадим приволок охапку травы и подостлал на сырой песок. Мокрое платье облепило Гликерию, с линялой ткани потекли чернильные ручьи, и Вадиму нечего не оставалось, как стащить с нее тяжелый мокрый мешок и укрыть, окутать от холода своим единственным имуществом – сильным разгоряченным телом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
