Помимо прочего, одной из главных причин падения боеспособности русских войск в 1915 году стало качество пополнений. В 1914 году, стремясь образовать мощную, максимально подготовленную массу армий вторжения, русское командование сосредоточило в Вооруженных силах всех тех людей, что когда-либо проходили военную службу. На шесть с половиной миллионов солдат, сосредоточенных в Действующей армии и тыловых гарнизонах, пришлись лишь миллион шестьсот тысяч новобранцев и ратников 1 — го разряда, не проходивших действительной воинской службы, — только каждый четвертый.
В 1915 году ввиду исчерпания обученного запаса стали призываться исключительно люди, не проходившие службы. К лету — самой тяжкой поре были призваны два миллиона триста восемьдесят тысяч человек. Летом — еще миллион триста тысяч. Все эти бойцы подлежали обучению с азов, а фронт непрерывно требовал пополнений.
Как раз такие солдаты составляли большую часть людей, сдававшихся в плен и уклонявшихся от воинской повинности. Именно потому, что эти люди никогда ранее не служили в армии, а времени на их подготовку не было. Падение воинской самодисциплины, вызванное развалом воинских подразделений и частей в ходе оборонительных операций и тяжелых отступательных боев, стало основной причиной дезертирства в 1915 году. Кроме того, нельзя забывать, что лето 1915 года — это период формирования дивизий 3-й очереди, из ополченских соединений. Формирование проводилось в период активных боевых действий, а потому у офицеров и солдат не хватало времени для необходимой спайки.
Дезертирство, как массовое явление, характерно для сводных частей, где люди не знают друг друга. Отсюда и сдачи в плен, и самострелы, и прочие проявления нежелания «идти на убой». Нет «чувства плеча»! Новые соединения еще не успевали сложиться в качестве полноценного боевого организма, в них отсутствовали необходимые элементы, превращающие вооружейных людей в отлаженный военный организм. Нехватка офицеров и унтер-офицеров — цементирующего элемента — не позволяла командованию создавать полноценные сводные части, как это удавалось немцам.
Гибель или ранение немногочисленных офицеров и унтер-офицеров приводили к развитию панических настроений, которые в случае нахождения на передовой позиции, под ударами германской тяжелой артиллерии эволюционировали в массовое намерение сдач в плен или дезертирства. Наиболее яркий пример — сдача крепости Новогеоргиевск, где несколько только что сформированных дивизий фактически отказывались выходить на боевые позиции. Как на психологию солдат этих дивизий, лишь буквально накануне собранных вместе, под руководством незнакомых командиров, подействовал обстрел снарядами тяжелой германской 420-мм артиллерии?
Командование прекрасно понимало, что балласт на передовой не нужен. Призывников сосредоточивали в тыловых гарнизонах, где вновь не хватало офицерского и унтер-офицерского состава для их обучения. Кроме того, летом 1915 года в окопах не хватало винтовок для бойцов, и совсем их не было для обучающихся в тылу призывников. Получалось, что отправлять таких солдат на фронт было незачем, а из народного хозяйства их уже вырвали.
Неудивительно, что правительство, занимавшееся преимущественно тыловыми проблемами, негодовало. Например, министр земледелия А. В. Кривошеий, соратник П. А. Столыпина и один из лучших несостоявшихся кандидатов на должность премьер-министра военного времени, во многом справедливо называл существующую систему призывов системой «сплошных поборов». По мнению Кривошеина, проводившиеся призывы людей (военное ведомство, стремясь избежать уничтожения кадров, накапливало резервы «на всякий случай») — это «реквизиции населения России для пополнения бездельничающих в тылу гарнизонов».
В своих выступлениях на заседаниях и совещаниях правительства с представителями военного ведомства министр земледелия отмечал: «Обилие разгуливающих земляков по городам, селам, железным дорогам и вообще по всему лицу земли Русской поражает мой обывательский взгляд. Невольно напрашивается вопрос: зачем изымать из населения последнюю рабочую силу, когда стоит только прибрать к рукам и рассадить по окопам всю эту толпу гуляк, которые своим присутствием еще больше деморализуют тыл?». Таким образом, русское командование оказалось перед дилеммой — либо отправлять малообученную массу на фронт, сохраняя остатки кадров, но рискуя быстрым и непродуктивным уничтожением этой массы, либо, обучая, держать ее в тылу, но тогда уже терять кадры. Разрешением принципиально не решаемой задачи стала объективная нехватка оружия — без него в траншеях делать было нечего.
Это что касается объективных причин. В области же субъективной психологии тенденция к увеличению случаев уклонения от воинской службы проявилась вследствие появления в воинском законодательстве уже основательно подзабытой карательной меры в виде наказания розгами нижних чинов по решению командиров. Именно карательный характер данного вида наказания очевиден. Н. В. Греков пишет: «…каждое массовое вооруженное противоборство характерно проявлениями предательства и дезертирства. Особенно острый характер, как свидетельствуют исторические факты, они приобрели после создания армий, сформированных на принципе всеобщей воинской повинности. От этих видов преступлений непосредственно в военный период полностью избавиться невозможно, поскольку основные элементы психологии вовлеченного в войну человека формируются еще в мирный период, а война только выявляет их. Тем более что в экстремальных условиях, какие и создает война, проявляются и лучшие, и худшие человеческие качества. Активизация последних порождает измену и дезертирство. Поэтому всякий раз низкую результативность воспитательной и профилактической работы в ходе войны приходилось компенсировать карательными мерами».[293] В связи с нежеланием командования широко использовать практику расстрелов и был восстановлен такой паллиатив, как розги.
Эта мера, являвшаяся, несомненно, пережитком феодальной эпохи, воскресившая в массовой памяти времена крепостного права (помещики-офицеры и крестьяне-солдаты), крепко ударила по дисциплине в Действующей армии. Участники войны говорят даже, что после этого появился новый вид «дезертирства», применяемый солдатами, желавшими драться, но не прозябать в издевательской атмосфере тыловых частей. В 1915 году в тыловых подразделениях вводился жесточайший режим, сопровождавшийся поркой розгами, издевательствами офицеров военного времени (особенно прапорщиков, не имевших авторитета), прочими изощренными наказаниями, придуманными не умеющим добиться победы командованием. Поэтому некоторые солдаты бежали не в тыл, а, напротив, на передовую.[294]
Если на фронте наказание розгами было мало распространено, то в тылу оно процветало. Во-первых, фронтовики, невзирая на сословные различия в социальном статусе солдата и офицера, ощущали себя единым целым. Да и командование полков — кадровое офицерство, как правило, не применяло порки, сохраняя и лелея репутацию своего полка. Во-вторых, любой офицер, вздумавший издеваться над солдатами, был бы застрелен в затылок в первом же бою. Эти два обстоятельства, на первый взгляд исключавшие друг друга, но соединившиеся в тяжелой и психологически невыносимой ситуации, делали порку на передовой достаточно редким и, главное, неперспективным мероприятием. Сам факт губителен: по закону любой рядовой стрелок, даже самый лучший солдат полка, мог быть выпорот по приказу прапорщика-интенданта за мнимый проступок вроде неотдания чести в темное время суток.
Однако в периоды затишья на фронте, и особенно после установления позиционного фронта, применение розог активизировалось. С одной стороны, тяжесть окопного быта неизбежно увеличивала количество проступков, а придраться всегда было можно. С другой стороны, боев почти не было, лишь стычки, и безнаказанно отомстить офицеру солдаты не могли. Поэтому с конца осени 1915 года порка стала одной из причин увеличения дезертирства и добровольных сдач в плен. Будущий советский комиссар и писатель записывал в дневнике в феврале 1916 года: «…у нас ведь самое обыкновенное дело — врезать солдату двадцать — тридцать розог за что Бог послал. Уж, кажется, чего проще, растеряться в бою, когда не только соседа не видишь, а и самого себя перестаешь чувствовать и понимать, и отставшие, потерявшие свой полк, возвращаясь к своим частям, получают розги вместо георгиевских крестов… этим уже ясно говорится, что, „раз отставши, — не возвращаются, если не хочешь быть битым“».[295] Иными словами — командиры сами провоцировали своих подчиненных на добровольную сдачу в неприятельский плен.
Спустя год, когда в воздухе, что называется, отчетливо «пахло революцией», пассивное сопротивление солдат начальническому произволу — дезертирство любых видов или добровольная сдача в плен — стало дополняться активными действиями. Исследователем приводится характеристика фронта зимы 1916–1917 гг.: «В солдатских письмах этого периода очень часто сообщается о том, что в ответ на побои „начальству тоже дают, бьют ротных и полковников и сами в плен убегают“».[296] Таким образом, пленение представлялось меньшим злом, нежели быт в своих окопах. Иногда враг казался более выгодным вариантом, чем собственный командир. Сколько было таких полков и таких случаев? Известно, что после войны бывшие офицеры (прежде всего эмигранты) сами же признавали, что основания у солдатского состава были.
