Однако весь дар полностью не занесли. Двадцатый сундук занял остаток свободного пространства между пристенными лавками — не зря я выбрал палату поменьше, — и гвардейцы, внеся следующий, принялись растерянно оглядываться, ища незанятое местечко. Не найдя его, один предложил:
— Может, закроем крышки да учнем на них ставить? — и вопросительно повернулся к Бохину.
— А о том мы у Опекунского совета узнаем да у думцев, — ответил тот и уставился на нас.
— А сколько здесь сундуков? — поинтересовался я.
— Ровно половина. — И Дорофей мотнул головой в сторону двери. — Там еще столько.
— А если по весу?
— В кажном по шесть сороков[41] фунтов, — торопливо выпалил дьяк, предложив: — Вот и сочти сам, князь. — И в свою очередь осведомился у меня: — Так как, вносить их далее?
— Даже и не знаю, — задумчиво протянул я. — Для погляда и того, что внесли, довольно. Что и говорить, дар щедрый. Одна беда: тут у нас кое-кто считает, будто не следует принимать его от королевы. Или следует? — повернулся я к Мнишку.
Но тот не слышал меня, завороженно уставившись на груды заманчиво поблескивающего золота. Продолжая судорожно комкать в руках здоровенный плат, он так и не воспользовался им, хотя пот градом катил по его побагровевшему лицу. Ну да, если помножить двести сорок фунтов золота на сорок сундуков, получится… Шесть пишем, один на ум пошло, да к восьми его прибавить… Словом, почти тридцать восемь с половиной центнеров. Оценивая его по самому низкому курсу (один к десяти), которым пользуется казна при расчетах с иноземцами, получалось более пятисот пятидесяти тысяч рублей, а в пересчете на злотые — миллион семьсот. Хватит и на соотечественников, и на то, чтобы самому Мнишку получить недоданное по брачному контракту покойным государем… Самому… Хватит…
Пришлось окликнуть ясновельможного еще разок. Только тогда он спохватился и, запинаясь, пролепетал:
— Я… нет… отчего же… зачем отказывать, коль такое…
Я понимающе кивнул. Все правильно. Когда такие суммы на кону, об интересе короля, пусть даже и родной страны, как-то совсем не хочется думать. Более того, хочется его послать, и далеко-далеко. А заодно и свою страну тоже. И туда же. Одно слово — Мнишек.
— А что скажет боярин Федор Иванович? — осведомился я у Мстиславского.
— Негоже обижать, — хрипло ответил он, не отводя глаз от чарующего зрелища.
Я перевел взгляд на Романова с Нагим, и они дружно в такт закивали головами. Судя по гулу в палате, прочие тоже одобряли подарок.
Итак, теперь ясно, что договор с королевой Ливонии будет подписан и одобрен. Фу-у, хватило деньжат. Не зря я распорядился заменить часть серебра, хранившегося в сундуках, на золото. Разумеется, строго по курсу. Таким образом, не изменив общей стоимости дара и облегчив каждый сундук на тринадцать фунтов, мы сумели полностью закрыть лежащее в нем серебро золотом. И никакого обмана, ибо дьяк был строго предупрежден: вилять до последнего, отделываясь от конкретных вопросов уклончивыми ответами, но, коль припрут к стенке, говорить честно. Мол, в каждом сундуке полторы тысячи рублей.
По счастью, не приперли, и страховка не понадобилась. Но если б возражения продолжались, Бохин заявил бы, что сорока сундуками дар не ограничивается. Просто остальные сорок еще не привезли из Кологрива.
— Так что, господа думцы и Опекунский совет, принимаем дар королевы? — переспросил я для надежности.
Все дружно загудели, закивали головами, затрясли бородами. Вот и чудесно. Теперь можно и озвучить сумму. И я кивнул Бохину, давая понять, что пришло время зачитать послание королевы, которое мы с ним быстренько составили накануне вечером.
Услышав про шестьдесят тысяч рублей, Мнишек приуныл — ожидал-то вдесятеро больше, но возражать не решился. Да и позже, когда все закончилось, он, сидя на заседании Опекунского совета, молча подписал листы договора.
Очень хорошо. А теперь можно поговорить и о поляках, и я предложил выделить часть денег, поступивших в казну, для скорейшей отправки всех ляхов на родину.
— Правда, денег все равно не хватит, — встрял ясновельможный пан, напомнив, что надо аж четыреста двадцать тысяч злотых, а дар королевы Ливонии составляет всего двести. — Но ежели Опекунский совет поручит отправку мне самому, то я обязуюсь уложиться, притом удоволить всех уезжающих, дабы никто из них ни в чем не ведал отказу. А коль понадобится, добавлю и свое серебро. У меня его не больно-то много, но коль требуется для дела, что ж, не поскуплюсь.
— И сделать это тебе, пан Юрий, сосчитав истинное число пострадавших, будет весьма легко, — насмешливо подхватил я и для начала выложил на стол свой список «потерпевших разор от рук москвы».
Он по количеству фамилий оказался впятеро короче предоставленного Мнишком. Столь солидное сокращение произошло, когда я вычеркнул из его листов всех, чье жилье штурмующим не удалось захватить, а следовательно, и разграбить. К примеру, свиту князя Вишневецкого, а это четыреста с лишним человек. Под нож пошли и свыше сотни из людей брата Юрия Мнишка, Яна, и восемьдесят семь человек, сопровождавших сына Юрия, Станислава, ну и так далее. В итоге в нем оказалось восемьдесят шесть шляхтичей и чуть больше трех сотен слуг.
Нагой весело хихикнул, Мстиславский заулыбался, и даже Романов удовлетворенно крякнул, наблюдая, как пана Мнишка ткнули мордой в грязь, уличив в скрытном жульничестве. Понятно же, что тот явно вознамерился прикарманить часть денег под благовидным предлогом: кого не грабили, тому никакой помощи. Но конфузить ясновельможного в мои планы не входило, и я, ласково улыбнувшись ему, подсказал:
— Никак твои секретари поленились, не пожелав отделить пшеницу от плевел, и занесли в списки всех выживших, без выяснения, кто из них пострадал, а кто нет.
— Да, да, — охотно подхватил слегка ободрившийся Мнишек.
— Итак, сколько серебра предстоит выделить казне с учетом изменений? — осведомился я у помощников Власьева, которых тот привел с собой, заявив, что они куда лучше и быстрее ведают счет цифири, а двоих, потому что дело слишком сурьезное, следовательно, результат должен совпадать.
Один назвался Тимофеем Осиповым, а второй оказался моим старым знакомым. Помнится, именно у Ивана Семеновича Меньшого-Булгакова мы с царевичем забирали перед отъездом в Кострому из Казенной избы сто тысяч рублей, а в придачу к ним кое-какую кухонную утварь и «камушки» для изготовления украшений. В конечном счете тот едва не сошел с ума.[42] Да и сейчас он глядел на меня столь же тоскливо, как и тогда, прошлым летом, очевидно решив, будто я взял дело в свои руки с одной целью — хапнуть побольше серебра. Я весело подмигнул ему, желая ободрить, но добился обратного эффекта — тот приуныл еще сильнее, посчитав, что, коль у меня такое бодрое настроение, значит, казну выжмут досуха.
— Ежели по евоным расчетам, то бишь по триста да по пятьсот, то сорок шесть тысяч и сто рублев, — скорбным голосом доложил Меньшой-Булгаков и вновь с безмолвным упреком воззрился на меня.
— А меньше выделять никак. Одни кони стоят не менее ста пятидесяти — двухсот злотых, а то и все триста, — встрял Мнишек. — Я и без того ужал расходы как мог.
Нагой недовольно крякнул, Мстиславский поморщился, Романов нахмурился. Понятно, хоть и срезали чуть ли не сотню тысяч, но все равно получалось, что придется выделять на них три четверти полученного от Марии Владимировны. Но придется ли? И я продолжил наглядный урок экономии государственных средств.
— Что касается коней, то нам лучше послушать главного дьяка Конюшенного приказа. — Я махнул рукой Дубцу и обратился к опешившему Нагому: — Ты прости, Михаил Федорович. Я его через твою голову озадачил. Не захотел тебя утруждать такой малостью, потому и не стал тревожить.
Вошедший дьяк Кашкаров бодро отрапортовал, что всех ляхов можно удоволить конями из царских конюшен.
— Ныне ногайцы в дар государю поднесли не менее двух табунов, каждый в тысячу голов, да и без них тысчонок восемь имелось. Есть выбор.
— Татарская лошадь благородному шляхтичу невместна, — гордо отказался Мнишек.
— Известно, турские аргамаки глазу куда приятнее, — согласился Кашкаров. — Токмо я их видал под седлом у одних послов, да у князя Вишневецкого, да у тебя, пан боярин, да еще у десятка-другого, не более. Но они у вас и ныне есть — никто их не отбирал.
— Вот и хорошо, что не отбирали. Вычеркните-ка, господа дьяки, из списка расходов затраты на лошадок, — указал я обоим счетоводам, Меньшому-Булгакову и Осипову, заодно посоветовав: — Да остаток считать не торопитесь. Мы еще дьяка Постельного приказа Ивана Шапкина не выслушали.
Тот, сообщив о наличии в его приказе достаточного количества тканей, чтоб одеть всех нуждающихся, на всякий случай даже перечислил названия. Оказалось, одних шелковых имеется более десяти видов, да столько же каких-то восточных и вдвое больше шерстяных из Европы.
