Председатель суда еще раз позвонил в колокольчик и предупредил: если в зале будет шумно, то он вынужден будет очистить помещение от публики и дальше проводить заседание закрытым порядком.
Зал разразился дружным хохотом: коридоры были залиты толпами людей, а вокруг на площади тоже бурлили непроходимые толпы.
Председатель суда побледнел еще больше, огляделся по сторонам, пожал плечами и сел.
— Продолжайте, — сказал он прокурору.
Оркестр за окнами гремел, толпа выводила в такт мелодии: «На баррикады, буржуям нет пощады…» Какие–то молодые люди ритмично скандировали: «Суд на ко–нюш–ню», с разных концов площади доносились возгласы: «Долой войну!»
Председатель суда еще раз поднялся, позвонил и попросил закрыть окна.
Никто не шелохнулся: в зале было душно, да и зачем закрывать окна, если там, за окнами, — народ, если именно там, за стенами суда, — подлинный, справедливый, народный суд?
Члены суда тревожно переглядывались. Помощники прокурора и военные юристы–защитники сидели, опустив глаза. Гражданские защитники весело пересмеивались: еще никогда не приходилось им вести защиту в подобной обстановке.
Арестанты на скамье подсудимых переговаривались между собой — все равно чтения обвинительного акта нельзя было услышать.
— Демьян, — сказал Королевич, — теперь ты видишь, что такое народ?
— Вижу.
Сердце у Демьяна учащенно билось. Да, он видел, что такое народ. И казалось, внутри у него все звенело, словно музыка и пение с улицы отдавались эхом в его собственной груди. Ему и самому хотелось запеть.
— Теперь ты видишь, Демьян, что такое — ленинская правда? Видишь, что такое — наша партия и что она может?
— Вижу… А как ваши раненые ноги, дяденька Федор? Болят?
—Что? Ноги? Болят?
Королевич тихо и счастливо засмеялся.
Дзевалтовский молчал. Он сидел, вытянув перед собой на пюпитре руки со сплетенными пальцами, и выражение лица у него было напряженно–сосредоточенное: он внимательно слушал текст обвинительного акта. Он должен был его слушать: ему дадут последнее слово, и он произнесет речь. Такую речь, чтобы ее услышали все — тут, в зале, там, за стенами суда, на улице, чтоб услышал весь город, вся страна, весь фронт и весь мир. И он скажет такую речь — в этом теперь была вся его жизнь, вся жизнь, которая еще у него осталась… Вот только нужно внимательно прослушать обвинительное заключение, чтобы ответить на каждое слово этого лживого, контрреволюционного, империалистического документа. И можете быть уверены, он не оставит без ответа ни единого лживого слова из этой жалкой и мерзкой декламации…
Чтение обвинительного акта длилось уже третий час.
И третий час, не умолкая, гремели на площади оркестры и раздавалось пение: «Вихри враждебные веют над нами», «Вышли мы все из народа», «Беснуйтесь, тираны».
3
Демьян смотрел в окно. Ему видна была голубизна небосвода, серебрящаяся в сиянии погожего сентябрьского дня, ниже, из–за косяка окна, выглядывали острые верхушки молодых тополей, на них без устали суетились воробьи; дальше, на той стороне улицы, виднелись кроны могучих каштанов — их листья по краям уже были подернуты желтизной.
Но виделись Демьяну необозримые луга над родным Здвижем — там, должно быть, уже скосили и отаву. Кто же косил? Помещик ли граф Шембек собирал сено в свои скирды, или крестьяне развезли eго по своим дворам?
Владыкой мира будет труд… —
доносилась песня с площади.
А Демьян видел: тихий, как бы застекленевший, полдень над Здвижем — вода в речке течёт медленно, неприметно. Высокие камыши склонились к воде. Терпко пахнет мята в заозерьях вдоль берега. На белых отмелях простелена рыбацкая снасть для просушки. Кто же в этом году будет брать рыбу? Шембек или, быть может, крестьяне заведут невод для себя?
А за селом, до самого леса, рыжеет стерня. Нет, надо полагать, уже начали вспашку под зябь. Кто же пашет помещику? Австрияки–пленные или, быть может, крестьяне снова пошли в панскую упряжку? За десятую, как при царе, часть? А может быть, за третью?.. А людям кто будет пахать? Выделит ли граф машины? Выделит — если люди пойдут даром пахать. А если будут отстаивать свое — разгневается граф и не выделит. Что же тогда делать?
Демьян видит: стоит его старенький батько на меже — между двумя своими десятинками и двумя арендованными у графа Шембека — и только руками всплескивает да в полы бьет. Что же ему, в самом деле, делать, как дальше быть?..
Демьян нетерпеливо заерзал на своем месте: нужно бы и самому туда, на село, — запутался же старый родитель, да еще и эта Центральная рада сбила с толку, пропади она пропадом! Вместо того чтобы дело делать, на заседания ездит: кворум составляет профессору Грушевскому да писателю Винниченко с земгусаром Петлюрой! А тут еще шуряк Иван Брыль отписал в записочке, подсунутой Демьяну вместе с передачей, что, дескать, брат Софрон, тихий да божий Софрон, зачастил вдруг к каким–то эсерам. И откуда эти чертовы эсеры взялись в Бородянке? Сроду их там не было! Впрочем, и большевиков там тоже никогда раньше не было… А есть ли теперь?.. Нужно, ой нужно ему, большевику Демьяну, поскорее ехать в родное село! Да вот горе! — видать, сразу же после суда и расстреляют…
И тут Демьяново сердце похолодело. Умереть — это же означает больше не жить… Не будет Бородянки, не будет старого отца, не будет и Вивди… Вивдя, боже мой, сердце мое! Вивдя — сладкая моя молодичка! Неужто и на этом… крест?
— Демьян! — толкнул Королевич Демьяна в бок.
— Демьян! — потянул его с другой стороны Дзевалтовский. — Тебя же спрашивают!.. Говори!
Чтение обвинительного акта, наконец, было закончено. Теперь опрашивали подсудимых: кто признает себя виновным, кто — нет?
Демьян поднялся и сказал:
— Виновным в том, что генералы сейчас прочитали, не признаю. А в том, что против войны и что за трудовой народ или за власть Советов, и что большевик в вопросах политики, — это признаю. По свободе совести…
Все семьдесят восемь подсудимых не признали себя виновными в измене родине. Но все признали, что против войны они были, есть и будут.
Затем помощники прокурора задали свои вопросы — общим числом триста три.
Председатель суда невидящим взглядом смотрел в окно. Каждый вопрос обвинения был ему известен заранее, а ответов обвиняемых он все равно не слышал: в зале шумели, переговаривались, смеялись или хлопали в ладоши, — он на это уже и внимания не обращал; в раскрытые окна вливался непрестанный шум с площади, вот уже несколько часов непрерывно гремел духовой оркестр, из конца в конец перекатывалось волной: «Bесь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» А что должно быть «затем», этого генерал не мог себе представить. Очевидно, затем уже не будет больше ничего. Пропала Россия…
