Блики, ласкающие мое лицо, переполняли сердце тоской. Я будто горел без огня, но это пламя было отчищающим.
Мои руки поднялись к небу… Да, я смотрел на небо, не на потолок театра, а на небесную лазурь. Ласкающие кожу лучи принадлежали солнцу никак не прожектору. Меня окутывала райская мелодия, пускай и написанная Пучине. Ангелы пели струнами скрипок… Да, я словно вознесся. Боль стала острее, мое страдание вырывалось наружу.
И я нарушил еще одно обещание, данное Игнасио. Я запел…
Странно сигареты не изменили мой голос, он прорвался сквозь изувеченные никотином бронхи и плыл чистым звуком, заполняя весь зал. Я закрыл глаза…
Я пел и не мог остановиться, потому что моя боль не кончалась, питая голосовые связки звуками печального страдания…
— Ave, Maria, gratia plena, — звучали слова, покидающие мои уста с легкостью бабочек.
ПОКОРНОЕ СЛОВО ГНЕВ УКРОЩАЕТ
Джордж уже несколько минут стоял в полном молчании, наблюдая за одинокой песней Альентеса, чей просветленный лик обратился к рампе в покорном спокойствии. Монах раскинул руки, открываясь потокам света, и самозабвенно пел высоким, чистым, почти ангельским голосом. Но свет, льющийся во все стороны, принадлежал отнюдь не прожектору. Он шел от самого монаха. Альентес буквально светился изнутри, от чего в жилах американца стыла кровь, ведь в чудеса он давно перестал верить.
Гленорван ничего прекраснее в своей жизни не слышал и не видел. Он и подумать не мог, что вечно сиплый голос его противника преобразиться в столь абсолютное звучание юношеской песни. Да и светящийся лик, наводил благоговейный трепет.
Американец был ошарашен.
Он застыл, уронив на пол сорванные с глаз очки. На его щеке пульсировала нервная жилка. Мальчишка-монах заставил Джорджа ужаснуться своего вчерашнего поступка, да и вообще, он разрушил все барьеры, так мастерски и аккуратно выстроенные американцем в своей душе. Альентес не знал, но своей песней, он ударил по самому живому. Услышав прекрасную мелодию, доносящуюся из-за закрытых дверей, Гленорван не смог пройти мимо, теперь же он был пойман врасплох.
С детства, с самого своего юношества, Джордж познал все лицемерие общественной системы. И его единственным желанием было найти истинный свет, след бога, оставленный им в мире людей, как доказательство его подлинного существования.
Шли годы, но Джордж каждый раз разочаровывался, и уже потерял всякую надежду. Он отчаялся. И вот теперь, так неожиданно, словно перо ангела, в его бренную жизнь опустилось искреннее и действительно божественное существо, которое на его глазах безропотно принимало любое страдание.
Альентес.
Джордж вздрогнул, его подбородок задрожал, и слезы протаптывали себе русла по щекам, давно не ведающим соли.
— Альентес… — тихо произнес он, тронутый до глубины души очарованием душевной песни парня.
Монах неожиданно замолчал и обернулся.
Увидев Гленорвана, он сразу опустил голову. Свет померк.
Джордж кинулся к Альентесу, падая на колени перед врагом и обнимая его.
— Ты мой маленький Чио-чио, — затараторил американец, благоговейным голосом.
— Как ужасно, — отозвался монах, вмиг осипшим голосом, — Тебя обезоружил мой сатанинский дар. Игнасио прав… Я не должен открывать свой рот, я проклят.
— Ты не понимаешь, — выпалил Гленорван, обвивая руками колени монаха, — Ты само небо, ты свет… Ты святой! Мой святой! Альентес, прости меня, слышишь?!
— Джордж, ты спятил, — монах попытался вырваться, но американец лишь крепче обнял его.
— Прости меня… Прошу! — говорил он сквозь слезы.
— Какое же я чудовище, — простонал Альентес, жмуря от боли глаза.
— Ты великий мученик! Ты самый прекрасный человек! Ты… — Джордж потерял слова, он поднялся и заключил лицо парня в свои ладони, вглядываясь ему в глаза.
— Не надо, Джордж, не превозноси меня, — взмолился Альентес.
— Глупый мышонок, не видящий своей благодати, ты чист, как рассвет в Японии…
Джордж обнял монаха, прижимая к своему сердцу.
— Прости, Чио-чио, прости меня, — отчетливо проговорил он, поглаживая мальчишку по голове.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Ты не Пинкертон, не фантазируй, — ответил Альентес.
— Да, я хуже, я жалкий обыватель, как и все остальные рядом с тобой. А ты святой! Подлинный божий ангел! Мой святой. Наконец, я увидел истину, и теперь я вновь верю, что вся наша жизнь неслучайна.
Американец взял Альентеса за руки и несколько раз приложился губами к его ладоням.
— Отпусти мне мои грехи, — попросил он.
— Я не могу…
— Скажи, что ты меня прощаешь за слабость и безбожность!
— Я не злюсь… Все хорошо.
— Господи! Как чисто твое сердце! — Джордж закрыл свое лицо ладонями монаха.
Неожиданно тишину прорезал писк телефона.
Альентес одним рывком освободился от Джорджа, откидывая его назад, да так ловко и сильно, что американец едва удержался на ногах.
Розенкрейцер наградил врага беспокойным, почти безумным взглядом, и пулей вылетел из зала.
— Проклятый орден, — со всей желчью, припасенной для братства, процедил Джордж, — Вы не достойны такого адепта. Этот мальчик сама чистота! Эх! Куда ж ты смотришь, Бог, допуская его страдания!? Почему же ты не остановил меня!!!???
Американец со злобой раздавил свои солнечные очки, разбрасывая осколки ногой по полу.
ГРОБ ПОВАЛЕННЫЙ
Все, что я мог сказать Игнасио, это бессмысленные слова сожаления.
Да, я не оправдал его надежд. Да, он разочарован или хорошо делает вид, ведь, по сути, он знал, что я проиграю. Поведение Учителя для меня не стало сюрпризом, я с самого начала знал, что меня отзовут с задания. Логичный и единственно верный ход.
— Мышонок, — бесстрастно начал Игнасио, когда я принял звонок, оставив Джорджа в расстроенных чувствах.
— Да, Учитель, — я был мрачен, так как знал, что последует в следующую секунду и как отразится на моей дальнейшей судьбе этот вполне ожидаемый разговор.
— У нас здесь кое-что произошло, — Игнасио ударил интонацией последнее слова, от чего мне стало совсем не по себе.
— Да, Учитель…
— Ты ведь догадался, о чем идет речь?
— Да, Учитель.
— Ты подвел меня и орден. Ты виноват, ты был очень плохим мальчиком, — с некой торжественностью изрек Игнасио.
Ему нравилось надо мной издеваться, он постоянно получал наслаждение, топча мою душу.
— Я виноват, — признал я, нервно приглаживая волосы.
Я понятия не имел, что конкретно Гленорван передал в братство, но догадывался, фигурантом компромата являюсь я. Нет, не так, я точно знал, неспроста же Джордж снимал мой позор на камеру, не для личного архива уж точно! Содержательное кино… Стыдно было, ведь мой позор видела Лига Старейшин и все наставники.
И как мне теперь смотреть собратьям в глаза? Хотя, какая разница. Слуга оплошал, но его не должно волновать мнение окружающего народа, только господина…
— Да, ты виноват, — усмехнулся мой Хозяин, — Ты разбил мне сердце, видеть тебя в таком положение для меня оскорбительно.
Какая ложь!
Нельзя разбить того, чего нет в природе. Это раз.
Игнасио видел меня еще не в таком положении, а намного в более изощренном, при этом Учитель получал удовольствие от созерцания им же смоделированных ситуаций. Поэтому ничего оскорбительного для него я не вижу! Это два…
А три, заключается в том, что Учителю на меня наплевать и чем, мне хуже, тем он счастливее. Такова уж сущность Игнасио, и тут ничего не попишешь!
— Простите, Учитель… — говорю я заученные фразы монотонным голосом.
— Простить? Мышонок, ты не совсем понимаешь, как много ты разрушил. Орден принял решение… Ты догадываешься какое?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Орден принял решение, бла-бла-бла…
Бесят! Сизиф сказал — никто спорить не стал, тоже мне решение братства! Да, я говорю сейчас крамолу, но я имею право. Пожалуй, смелость моих суждений — единственное, что я заслужил своей судьбой. Ни один адепт братства не смеет думать, как я. Но ни один мой ровесник не прошел через то, с чем пришлось столкнуться мне.
