Читаем без скачивания Мой дядя - чиновник - Рамон Меса

Вид её приятно изумил взоры. Стол с белой скатертью и тщательно свёрнутыми салфетками, уставленный блюдами аппетитных яств и старинной столовой утварью семейства Армандес, фамильной драгоценностью, которая появлялась на свет божий лишь в таких сугубо торжественных случаях, как, например, эта свадьба, — всё было готово к тому, чтобы удовлетворить настойчивые требования желудков, окончательно опустевших к столь позднему часу.

Дамы поспешно расселись по своим местам, а кавалеры ненадолго задержались и, встав позади сеньор, с величайшей предупредительностью принялись подавать им кушанья, хотя за столом и без них прислуживало несколько негров во фраках, перчатках, белых галстуках и сорочках с тщательно отглаженными и украшенными шитьём манишками.

Граф был весел, как никогда. Он заранее подобрал и выучил наизусть несколько забавных историй из последних газет. К счастью, большинство присутствующих, по укоренившейся привычке, газет не читало; поэтому графу удалось выдать эти истории за плод собственной фантазии или, на худой конец, за рассказы какого-нибудь испанского или французского сочинителя, с которым он завязал тесную дружбу во время своих странствий, своих больших путешествий, разумеется воображаемых, ибо переезд из Кадиса в Гавану и из Гаваны в Мексику — это ещё не путешествие.

И горе тому, кто не смеялся!

Граф подходил к молчуну и повторял свою историйку или анекдотец два, а то и три раза подряд, — словом, до тех пор, пока гость, лишь бы отвязаться от графа и не одуреть окончательно, не принимался смеяться как сумасшедший.

Плохо было и тому, кто осмеливался заподозрить, что все эти побасёнки недавно печатались в газетах! Дон Матео, который в вопросах науки и литературы всё ещё не мог отрешиться от привычек бывшего латиниста, тут же с поразительной точностью указывал, у какого греческого или римского автора позаимствована графом каждая из его историй. По мере того как учитель насыщался и напивался, он всё больше входил в раж, и наглость его в спорах вскоре сделалась настолько очевидной, что возмущённому графу пришлось крепко пнуть его под столом ногой. Удар оказался так силён, что у бедняги перехватило дух и пропало всякое желание отыскивать первоисточники острот своего любимого ученика. Клотильда до упаду смеялась над шутками мужа, донья же Луиса и другие дамы умоляли его перестать их смешить, иначе от такого ужина им будет плохо. Ради бога, граф, уймитесь! В конце концов граф любезно исполнил их просьбу, но не потому, что внял мольбам аудитории, а потому, что у него иссяк весь запас заученных острот.

В ту ночь граф был, казалось, в необычайно благодушном расположении духа. Ему пришла счастливая мысль предложить присутствующим померяться силами в раскусывании оливковых косточек. Предложение вызвало новый приступ веселья, которое возросло ещё больше, когда оказалось, что все сидящие за столом безуспешно стараются раскусить твёрдые, неподатливые косточки. Графу же это удавалось без малейшего труда: он отправлял в рот маленькие плоды, съедал мякоть и затем, ко всеобщему изумлению, выплёвывал на блюдо то, что недавно было косточкой.

— Ну и зубы! Вот так зубы! — удивлялись гости.

Некоторые, в том числе и журналист, записывавший буквально всё, лукаво улыбались и приговаривали:

— О да, зубы на редкость крепкие!

Наступил черёд десерта. К этому времени в столовой вряд ли оставался хоть один гость, который не произнёс бы тост за счастье молодой четы.

Когда общество вернулось в гостиную, вновь начались танцы. Несколько часов, проведённых вместе в церкви, за столом и в зале, как бы дали собравшимся право обращаться друг с другом с необычной фамильярностью и даже некоторой развязностью, поэтому пары, крепко обнявшись, откровенно наслаждались танцами. Даже граф с Клотильдой несколько раз прошлись в танце, дав тем самым повод для бесчисленных шуток.

Было уже около пяти часов утра. Все медленнее поднимались и опускались усталые клавиши рояля, движения танцующих стали вялыми, лица вытянулись. То и дело через створки балкона в гостиную проникали струйки прохладного сырого воздуха, поэтому дамы разбрелись по углам, кутаясь в шёлковые и шерстяные шали. Мужчины повязали горло платками наподобие шарфов и приподняли отвороты сюртуков, чтобы холод не прокрался под мокрое от пота бельё.

В распахнутые окна были видны потемневшие от ночной сырости крыши, расплывчатые очертания которых проступали то тут, то там сквозь плотный, голубоватый туман, окутывавший всё вокруг, словно огромная вуаль. Вдалеке можно было различить изящный купол церкви Урсулинок: её неясный силуэт вырисовывался на серовато-розовом фоне длинных низких облаков, которые появились на утреннем небе вместе с робким светом наступающего дня.

Как часто бывает в такие часы, многих охватила смутная тоска: ведь свет, тревожно озарявший всё вокруг, с грустью возвещал конец лихорадочных и мимолётных ночных развлечений и начало будничных нелёгких дневных забот и трудов.

Многим предстояло отправиться отсюда прямо в канцелярии. конторы, кабинеты. С сожалением глядели они на меркнущее пламя свечей и слушали последние звуки рояля. Ведь только что всё здесь сверкало, бурлило, шумело, вокруг было столько нежных взглядов, радостного трепета, улыбок на прелестных устах и приятных волнений; а сейчас сырой утренний холодок, казалось, гасил огонь в глазах и замораживал улыбки, пламя свечей бледнело, и лица становились мертвенно-жёлтыми.

Донье Луисе неудержимо захотелось плакать, и лишь боязнь нарушить приличия удерживала её.

Дон Тибурсио. заложив руку за борт жилета, прохаживался по столовой, обозревая перевёрнутые стулья, измятую скатерть на праздничном столе, горы грязных приборов и посуды, и испытывал безмерное отвращение при виде надкусанных ломтиков хлеба, недоеденных фруктов и застывшего жира, от которых исходил тошнотворный кислый запах.

Дон Матео, опершись на балюстраду и глядя во двор, размышлял о том, что ночь промелькнула чересчур быстро и что его успех был слишком кратковременным. А ему хотелось всласть упиться им! О, если бы он мог продлить эту чудесную ночь, которой не суждено повториться. Пусть уж, по крайней мере, в памяти знатных гостей глубоко запечатлеется всё, что здесь происходило, пусть из неё не сотрётся ни одна, даже самая мельчайшая, подробность!

Только граф и Клотильда были всем довольны. Порою их взгляды встречались, и губы их трогала взволнованная улыбка. Наконец настало время расставанья. Молодые крепко обняли донью Луису, которая, вопреки приличиям, не смогла сдержать слёз, и в сопровождении гостей направились к выходу, где и завершилась церемония прощания. Снова начались уже знакомые нам по началу торжества рукопожатия, поздравления и объятия, ставшие, однако, гораздо более вялыми, словно тревожная атмосфера угнетала гостей.

Граф и Клотильда соли в карету, и она тронулась. Виктор с места погнал лошадей галопом. Через полчаса супруги с замирающим от счастья сердцем, прильнув друг к другу и обмениваясь страстными взглядами, сидели ужо в одном из комфортабельных вагонов поезда, направлявшегося в Вильянуэву. Железнодорожная компания из уважении к знатности супругов предоставила им целый вагон, увозивший их теперь на роскошную виллу, которая находилась в нескольких милях от Гаваны, — графская чета собиралась провести там медовый месяц.

Чудесное утро! Над головой — ослепительно синее небо, озарённое на востоке красноватыми отблесками восходящего солнца; лучи его уже заливают светом бесчисленные облака, нависшие на горизонте над извилистой цепью зелёных холмов. Поезд, выбрасывая из широкой трубы клубы чёрного дыма, стремительно пересекает поля. Посевы и деревья радуют глаз яркой зеленью, омытой обильными росами и напоенной влагой речек и ручейков, что бегут по прихотливо извилистым руслам вдоль берегов, окаймлённых зарослями тростника и бамбука и рощами пальм, листву которых медленно колышут первые порывы утреннего ветерка.

Граф и Клотильда с удовольствием делились впечатлениями от дорожных пейзажей, сменявшихся с калейдоскопической быстротой, по мере того как поезд продолжал свой стремительный бег.

Ветер врывался в окна, шевелил волосы Клотильды и порою сбрасывал мантилью, изящно накинутую на плечи. Тогда граф, спеша проявить заботливость, брал ткань кончиками пальцев и возвращал её на прежнее место. Прикосновение к густым шёлковым и чёрным как смоль волосам жены наполняло его новым, неизведанным доныне сладостным чувством.

XIV

КАНЦЕЛЯРИЯ ДЕЙСТВУЕТ

— А на кого списали долг? С доном Мануэлем договорились?

— Пришлось попотеть, но дело доведено до конца.

— Как идёт сбор денег на памятник Колумбу?

В кассу поступило тысяча триста песо.