я испугалась.
– Разве мне пришла в голову плохая мысль? – спросил он, оглядывая меня проницательным взглядом.
– Нет-нет, – ответила я. – С вашей стороны это было очень великодушно.
– Великодушно? – усмехнулся он, потом тяжело вздохнул.
Он поднял книжку из одной стопочки на полу, полистал, прежде чем положить на место. Он всегда искал спасения в книгах. «Люди не меняются, – подумала я. – Совсем».
– Я вас любила, – сообщила я и подождала, глядя ему в глаза, прежде чем продолжить. – Но как отца, не как мужа.
– Это я заключил из вашего бегства, – торопливо ответил он.
– Тут выбирать не приходится, – добавила я.
Он наклонился и положил подбородок на кулаки.
– Знаете ли вы, как плакал Лорин? Каждый раз, когда я приходил его навестить у Иды Шуртер – каждый божий день, потому что любил его как сына, – а когда уходил, мальчик был вне себя от горя.
Я подняла руку ко рту, подавляя всхлип.
– Как вы могли так поступить с собственным ребенком? – спросил он.
Для него, потерявшего детей, мой поступок был преступлением.
Дверь открылась, и в комнату вбежала девочка. Она что-то шепнула ему на ухо, он ответил, и она ушла.
– Это ваша дочка?
– Нет, внучка, – гордо и демонстративно ответил он.
В его глазах я отказалась от единственного ребенка.
Он предложил мне возможность жить с Лорином, создал вторую семью, как обещал, а я так и осталась одна. У меня не было шансов завоевать его уважение или добрые чувства.
– Зря я прилетела, – я встала. – Пойду, пожалуй.
Он смотрел в пол, избегая моего взгляда.
– Я просто в шоке. Вы хотя бы предупредили. Оставьте адрес гостиницы.
Он бросил мне бумагу и ручку.
– Потом поговорим.
Он позвонил мне на следующий день, в пятницу, пригласил на обед и познакомил с семьей.
– Это Роза, – пояснил он. – Беженка из Тироля, которую я приютил во время войны.
Я подала руку всем, с кем он меня познакомил.
– Это Агнешка, моя польская дочка, – показал он на невысокую темноволосую женщину лет двадцати пяти, – ее муж Самуил и дочка Рахиль, с которой вы познакомились вчера.
Малышка улыбнулась, громко и ясно сказав в присутствии родителей:
– Shabbat shalom[34].
– А это Армин, сын, он из Румынии.
Долговязый парнишка лет двадцати встал и пожал мне руку.
– И их мать, моя жена, Джудит, из Австрии.
Он положил руку на плечо усталой женщины лет пятидесяти, приветствовавшей меня с очаровательным венским акцентом.
Семья собралась за столом в пятницу вечером на обед. Джудит зажгла свечи, профессор прочитал молитвы, потом благословили и разлили вино. Он достал плетеный хлеб из корзинки.
– Когда я сюда приехал, – сказал он, оглядывая стол, – то встретил много людей, потерявших семьи, много сирот. Я видел боль и страх одиноких детей.
Он помолчал и неторопливо добавил:
– И я собрал новую семью. Семья, как и хлеб, – главное в жизни.
Мне хотелось что-нибудь сказать, как-то защититься, но начинать было не время и не место.
Он благословил хлеб на иврите, потом оторвал семь кусков и посыпал их солью. Я не могла вспомнить, когда в последний раз обедала в семье. Профессор хотел показать мне, что такое семейная жизнь и чего я лишилась: шума, суеты, компании.
– У вас замечательная семья, – заметила я у двери, после того как мы поели, выпили кофе и полакомились пахлавой.
– Я об этом мечтал.
– И я тоже, – возразила я, мне не терпелось оправдаться. – После помолвки я поехала за Лорином, но было уже поздно.
Он схватил меня за руку.
– Поздно? Он умер?
– Нет, он меня забыл. Он считал матерью Иду Шуртер.
– Ох…
Он вздохнул, и лицо его смягчилось.
– Не могла же я снова оторвать его от матери. Я не настолько эгоистична, – заметила я, стараясь не злиться.
Он ослабил руку.
– Ах, – выдохнул он.
– Вы понимаете?
Он кивнул и отпустил меня. Я вышла на лестницу. Он вышел следом и молча стал спускаться. Я шла за ним, стуча каблучками. Ему нужно было отказаться от двадцати лет осуждения и презрения, тех лет, что он считал меня неисправимой эгоисткой, и вспомнить, как дружно мы жили. Он подождал меня внизу, открыл дверь на улицу, и я остановилась у выхода.
– Когда вы улетаете? – мягко спросил он.
– В воскресенье, – ответила я. – Я сделала все, что хотела.
– Нам есть еще о чем поговорить. Можно мне прийти к вам в гостиницу завтра?
Разнообразия пирожных, поданных нам на террасе восстановленного отеля «Царь Давид», хватило бы на всю его семью, но профессор к ним не притронулся. Он откинулся на стуле и, пока я наливала молоко в кофе, смотрел на старый город, блестевший золотом на послеполуденном солнце.
– Роза, мне нужно знать, почему вы приехали?
Я на мгновение застыла, соображая. Почему я приехала?
– Когда муж умер, – сказала я, – весь мир для меня рухнул. Два года назад я вернулась в Европу погостить. Мне захотелось покончить с вечным бегством.
Я поставила чашку и разгладила на коленях платье.
– Я вернулась в Санкт-Галлен, хотела увидеть Лорина, просто узнать, что у него все хорошо, но Шуртеры уехали. Оттмар умер, Ида вышла замуж и переехала в Германию. Я не знала, что делать. Потом прикинула, если я куплю дом Шуртеров, кто-нибудь, возможно, придет их искать или они сами объявятся.
– Вы купили дом?
Я пожала плечами.
– Я убежала, чтобы сколотить состояние, воспитывать Лорина и всем его обеспечивать. Половина плана сработала.
Он долго на меня смотрел.
– Вы всегда хотели вернуться?
Я встретилась с ним взглядом, пытаясь передать правду, всю боль тех лет, безутешное горе о потерянном сыне.
– Всегда.
– Туда должен был поехать мой кузен. Вы поэтому оказались здесь?
– Да. Когда он объявился, экономка сразу же позвонила мне, мы с ним поговорили во вторник.
– Два дня назад?
Я кивнула.
Ниже, под террасой, проходила пыльная аллея, окаймленная высокими темными кедрами. Я положила руку на горячий каменный парапет. Близился вечер, но жара не спадала. Настроение изменилось.
– Вы усыновили Армина и удочерили Агнешку? – спросила я, так же заинтригованная его жизнью, как и он моей.
– Да, Роза, мне хотелось иметь семью, я считал Лорина сыном.
Я отвела глаза.
– Нет, он был вам внуком, а я дочерью. Именно так должно было быть.
Профессор взял кофе. Он пил, останавливаясь и снова отхлебывая глоток за глотком, смотрел на город, пока не допил до конца.
– Может быть.
Он отставил чашку и откинулся на белом железном стуле.
– Не знаю. Мы были как семья. Все это так сложно, – он помолчал. – Что вы будете делать теперь? –
