Читаем без скачивания Взлетная полоса - Анатолий Галиев

Они встретились с грозовой классической «наковальней». Когда они ее разглядели, Свентицкий проорал в ухо Даниилу:

— Не дури!

И он понял, что Леон опасается, как бы он не полез в тучу. Он кивнул и заложил «крючок», чтобы обойти ловушку с запада. Но ничего не вышло. Они уже выжгли много горючего, амфибия стала легкой как пушинка, и как раз с запада навстречу ей ринулся вдруг такой мощный и плотный, почти ураганной силы ветер, что самолет понесло и начало сдвигать и сдвигать с курса. И только тут перед ними стремительно раздвинулся облачный фронт, будто кто-то разворачивал занавес, и стало ясно, что увиденная ими «наковальня» не одна, это была лишь часть из тех облачных выбросов, которые, клубясь, вылезали из-за горизонта со всех сторон, перемешивались, на миг открывая ослепительные пятна высотной голубизны, и снова смыкались.

Несколько раз Щепкин уже пытался снизиться, но от земли вверх рвались, гудя, как в аэродинамической трубе, заверченные в бешеной карусели потоки теплого воздуха, швыряли самолет выше. Сейчас те же самые широкие крылья, что придавали амфибии такую устойчивость при обычном полете, работали против. Летчиков подпирало снизу, руки не слушались, и Щепкину никак не удавалось хотя бы приостановить этот подъем. Снова шарахнула молния, послышалось странное шипение, все вдруг озарилось голубовато-сизым сиянием.

Щепкин лихорадочно думал. Если плюнуть на все, не противиться, выгнать самолет к вершине «наковальни» и выскочить на высоту, может повезти, а может и нет. Именно там главная сатанинская ошибка, месиво, ураганное кручение… Нет, так не пойдет. Он с усилием разогнул спину, приподнимаясь, начал отжимать ручку от себя. Даже простым глазом было видно, как напряглись плоскости, выгибались консоли. Леон понял, положил свои руки на кулаки Даниила, прогнувшись, изо всех сил помогал держать ручку. Мотор взвыл.

Прошло минуты две, пока они сумели перевалить самолет через критическую точку. Наконец хвостовое оперение пошло вверх, нос начал опускаться, и амфибия нехотя рухнула вниз. Это было не пикирование и не чистый штопор. Это было почти беспорядочное падение с высоты, с толчками и задержками, с двумя переворотами через крыло. Был момент, когда они вообще зависли вверх килем.

По высотомеру ни черта нельзя было попять: приборную доску залило, и стекла изнутри запотели, но вывалились они из тучи удачно, хотя и нелепо — с диким левым креном, в сотне метров над лесом.

Щепкин выровнял машину, долго сидел, почти ничего не соображая и не видя. Они летели неизвестно куда, но летели. Волги видно не было. Внизу в зелено-бурые полосы сливался смешанный лес с черными пятнами ельников. Здесь шел густой, теплый дождь.

Щепкин поглядел на Свентицкого. Тот ухмылялся, по лицу стекали капли, и он, отдуваясь, слизывал их.

Глазунов, высунув ухо из-под шлема, настороженно смотрел вверх, на закопченную выхлопами моторную гондолу, и вслушивался в рев мотора. Рубчатые цилиндры его подрагивали, и Щепкин с запоздалой тревогой подумал о том, что движок во всей этой сумятице запросто мог скиснуть. Горючее было на исходе, но, к счастью, отыскалась Волга. Коричневая, покрытая белой пеной полоса ее открылась справа от них, и Щепкин понял, что их унесло за реку. Он развернул машину, они пересекли Волгу и пошли на север вверх по течению.

Поселок открылся нескоро, промытые дождем крыши блестели, красно-кирпичные здания фабрики казались новехонькими, из трубы валил дым. Вдоль местами обрушившегося берега лежали вывороченные с корнем деревья, с обрыва стекали в реку потоки грязных глинистых вод, кое-где на избах виднелись обнаженные стропила — непогода, как видно, наделала немало дел.

Щепкин до плеса добираться не стал, боялся, что бензин вот-вот кончится. Да и на водах была такая толчея, что он не решился еще раз рисковать. Они выпустили колеса и приземлились на выгоне, залитом водой. Здесь никого не было, только под деревом стоял мокрый и унылый телок, которого, видно, забыли загнать под крышу. Он подошел к самолету, понюхал его и замычал.

— Даже он удивляется, как мы с Нил Семенычем могли доверить свои дорогие жизни такому придурку, как ты! — сказал Свентицкий, отжимая набухший от влаги шлем.

— Заткнись, Ленька! — в сердцах сказал Глазунов. — Живыми вылезли, тебе мало? Можешь доложить в письменном виде, что испытание наша машина выдержала! Не разлетелась в пух и прах, хотя я, честно говоря, и этого ожидал.

— Да будет вам, — весело сказал Щепкин. — Пошли, есть охота.

Они стянули мокрые кожанки, сапоги, в которые натекло воды, пошлепали босиком по теплым лужам к поселку. Когда подошли к мальцевскому особняку, на крыльце сидела Настька Шерстобитова, бледная и торжественная.

Встала перед ними и заявила:

— Мужикам туда нельзя!

— Это с каких пор? — удивился Глазунов.

— Началось, — так же строго сказала Настька. — Вот их супруга, — указала она на Щепкина, — Марья Степановна, рожать приступили!

Щепкин побледнел, отодвинул Настьку и побежал наверх, шлепая босыми ногами по лестнице.

Нил Семеныч и Свентицкий понимающе переглянулись и побрели к берегу Волги.

Глазунов сел на пенек, Леон задумчиво смотрел на серую, глинистую у берегов реку в мыльных разводах пены, потом нашел палочку, присел, начал что-то озабоченно чертить на плотном мокром песке.

Нил Семеныч глянул заинтересованно. На песке было начертано некое подобие карты. Свентицкий почесал затылок и сказал с некоторой долей недоумения:

— А все-таки… дельную машину склепал Данька, черт! Наружно, конечно, не шик, но мощна. Вроде крестьянской сивки: и под плуг, и под седло.

— Ты к чему это?

— Да боюсь я, Нил Семеныч, что как начнут ее еще доиспытывать. Тут кому-то зачешется блямбу для красоты посадить, кому-то фактура обшивки не понравится. Затянут время, и когда она до строевых частей дойдет? А ее надо как можно скорей в серию — и в руки летчикам! И как можно больше таких…

— Кто ж спорит?

Представить машину надо сразу и такое ей испытание устроить — одно, но самое трудное, чтобы после никто и не пикнул, а только в ладоши аплодировал. Вот я и решил, что нужен дальний перелет. На изумление!

— И лететь, конечно, для полной славы тебе? Опять зачесалось судьбу испытывать? Ох, Ленька, Ленька, — добродушно заворчал Глазунов.

— Да при чем тут я?! — фыркнул Свентицкий. — Собрать еще аппараты надо, флотских летчиков зазвать, облетать — и группой вот сюда! Через всю страну! И над водой, и над сухопутьем, и через горы даже. — Леон постукал прутиком по рисуночку на песке. — Гляди! Я прикинул! В два прыжка, с дополнительными баками! Отсюда — над сухопутьем до Ростова, на Дону дозаправимся, а там через Азов — на эскадру, в Севастополь! Надо же ее в соленой морской водичке окрестить?

— А если грохнетесь?

— А если нет? Мы же ей сразу — репутацию и светлую судьбу!

— Значит, перелет? — прикидывал в сомнении Глазунов.

— Перелет! — твердо сказал Леон.

8

Никогда до сих пор Томилин не переживал такого сладостного чувства полной, легкой и какой-то отчаянной свободы. Откуда-то пришло к нему ощущение гулкой и звенящей пустоты. Он впервые никому ничего не был должен, никто не требовал с него работы, каких-то усилий, и он ни от кого ничего не добивался. Словно школяр на каникулах, он жил бездумно и беззаботно — благо деньги у него были, и о заработках пока думать не приходилось.

Из Селезней он отправился первым же проходящим поездом на юг. Никакого определенного плана на будущее у него не было — просто хотел подольше погреться на солнце, поэтому двигался вслед за уползающим на юг теплом. Особенно радовало его то, что в любой момент может сойти на приглянувшейся ему станции и жить, где захочется.

В Харькове он купил соломенную шляпу с широкими полями и рубашку с вышивкой, шляпу забыл в вагоне, но это его не огорчило. Его вообще ничего не огорчало, и он с наслаждением окунулся в дорожную жизнь. Множество людей спешили куда-то по делам, волновались и чего-то от кого-то добивались, требовали, просили, ждали и надеялись, и он невольно прислушивался к их спорам в ночных вагонах. То и дело до слуха долетали модные в то время слова: «кооператив», «торгсин», «продналог». Иногда Юлий Викторович с откровенной иронией подумывал о том, что в последние годы жил на недосягаемой для простых смертных, почти стратосферной высоте.

А люди жили хлопотно. Иногда ему становилось неловко перед куда-то спешащими хлеборобами, поглощенными своим делом учителями, которые везли в портфелях кипы тетрадей, книг, карты и глобусы. Он часами толкался на шумных привокзальных базарах, пил из крынок холодную ряженку, пластал пахучие дыни и, если опаздывал на поезд, в отличие от остальных пассажиров, не волновался, а лениво дожидался следующего.