Читаем без скачивания Седьмая жена - Игорь Ефимов

В глубине души Антон чувствовал, что и он для нее – только временная зацепка, опора для ноги, прыжок из провала туристской конторы. И он пытался превратить себя в ожившую скалу, двигаться вместе с ней, послушно появляться удобным выступом там, куда протягивалась ее рука, крепким древесным корнем над головой, зацепкой для брошенной вверх веревки.

Хотя к идее справедливости жена-4 относилась как к личному врагу, она вовсе не презирала тех, кто оставался – кого она оставляла – позади. Она не сердилась на тех, кто отказывался рваться к успеху, потому что чаще всего это были слабые люди, не хотевшие мучить себя мечтой о невозможном. Облупившиеся двери в доме, разномастная мебель, дешевый автомобиль, одежда из супермаркета вызывали в ней только брезгливую жалость. И к тем, кто был пока впереди и выше, относилась без зависти, а с честным спортивным восхищением. Но против кого она кипела неподдельным негодованием, так это против отщепенцев, отрицавших шкалу. Против лицемеров, заявлявших, что вечное карабканье наверх для них вообще не существует. Что в жизни могут быть другие цели, другие интересы. Что человеческие привязанности не имеют верха-низа, что они важнее любой шкалы. О, этих еретиков она готова была сжечь на костре презрения, отправить в зону вечной отверженности. И Антон со страхом думал, что рано или поздно он выдаст себя. И трибунал высокогорной инквизиции вынесет ему безжалостный приговор. И он боялся этого грядущего аутодафе.

Но все же больше всего он страдал от быстротечности их дружб, от беспричинных разрывов с людьми. Когда ему надо было поднимать трубку и что-то врать, объяснять новым – и уже заглазно женой-4 зачеркнутым – друзьям, почему они не смогут прийти к ним на обед в следующую субботу – нет, и через субботу не смогут, а там им надо будет уехать на две недели, и, да-да, конечно, мы позвоним по возвращении – он весь покрывался мурашками отвращения к самому себе.

Новые друзья принимали свою отставку с тихим недоумением. Исчезали послушно. Лишь Марта Келлерс все-таки заставила его встретиться с ней днем в ресторане и объясниться начистоту. Преподавательница экономики с математической добросовестностью перечислила ему по пунктам свои впечатления о нем и о жене-4: а) бездушные светские карьеристы; б) эксплуататоры людской доверчивости; в) ничем не брезгующие втируши; г) эгоисты, никогда не слыхавшие о таких вещах, как такт, отзывчивость, уважение к чувствам других людей; д) опасные прелюбодеи дружбы, которых бы надо клеймить алой буквой по обеим щекам. Она-то все это предчувствовала в самом начале их знакомства и не удивилась. Но муж ее, Поль, слишком переживает их разрыв. Он твердит, что здесь какое-то недоразумение, что они, Келлерсы, наверное, чем-то очень, очень обидели Себежей – иначе их поведение необъяснимо. Только под его нажимом Марта решила пойти на этот тягостный ланч. Значит, может она передать своему мужу, что никаких обид нанесено не было? И никаких неблаговидных поступков за Келлерсами не водится? Их отбросили просто за дальнейшей ненадобностью – не так ли? Тогда вот ее доля – за овощной суп, плюс блинчики с творогом, плюс кофе и чаевые. Нет, пожимать руку ей что-то не хочется. Всех благ.

Много недель после этого Антон сочинял в уме оправдательные речи, обращенные к Марте Келлерс. Он хотел объяснить – доказать – ей – всему свету – себе, – что жене-4 нужно и можно прощать больше, чем обычному человеку. Как мы прощаем поэту, художнику – его высокомерие, измены, непостоянство. Ибо это у них не культ прекрасного себя, а просто культ прекрасного. И они не всегда умеют провести границу. Художник начинает немного скучать с человеком, который уже просмотрел все его картины, узнал все его обличья и выразил свое восхищение. Он раздраженно начинает искать других людей, других зрителей своему искусству. Как и изменчивая Абигайль, неугомонная жена-4.

Нет, неправда, будто ей нравится обворожить каждого встречного, а потом отбросить. Просто, как настоящий художник, она рвется к высшей требовательности. Наверное, очарованные ею теряют для нее интерес. Ей все время кажется, что где-то существуют люди еще более утонченного вкуса. И ей предстоит заворожить и их. Эти невидимые, предстоящие, ожидаемые зрители играют в ее жизни огромную роль. Да-да, Ожидаемый, еще ею не встреченный, ее не видавший – вот для кого она живет. Мечтая о нем, она способна не замечать живых вокруг себя, ранить их, унижать.

А сами Келлерсы? Разве не отбрасывают они десятки достойных людей за ограду своей жизни только потому, что им скучно с ними? Разве пригласили бы они к себе заурядного продавца страховок, мистера Себежа, если бы он мелькнул перед ними один, без очаровательной жены? А каково этим отброшенным сознавать, что вся их честность, доброта, трудолюбие, отзывчивость не откроют им двери в утонченный и нервный дом Келлерсов, а перед бездельной чаровницей эти двери распахнутся сами собой? Так чего же жаловаться теперь, чего кидать обвинительные сети вслед той, которая блеснула перед глазами и уплыла себе дальше на вечный неведомый зов?

Да, Марта, вы женщина – вы должны понять ее. В ней живет это предчувствие главной встречи – с олимпийцем, с носителем судьбы. Оно накапливается в ней, как заряд в электрическом скате, оно светится во взгляде, каждый волосок упруго привстает на своем внезапно окрепшем корешке, каждый лейкоцит и эритроцит ускоряет свой бег по кровеносным туннелям. И если ей вдруг покажется, что он – это вы, что встреча свершилась, этот заряд накопленного предвкушающего обожания, нерастраченного восхищения бьет вас глубоко и надолго, я испытал это на себе, в момент нашей первой встречи с ней, когда шел между компьютерами в далекой туристской конторе и напоролся на ее напряженный взгляд, полный не заслуженной мною преданности. И Поль ваш напоролся точно так же, и десятки других, прошлых и будущих – обожглись, обжигаются, обожгутся, останутся опаленные позади.

Да, ею можно упиться, как будто кинокартиной, или поэмой, или симфонией, но никому не завладеть ею навек. Не завладеть этой линией бедра, нежно приподнявшей линию платья. Ни быстрым плечом, включающим свет, ловящим загар, уносящим поцелуй. Ни косметическим наплывом лица, обрамленного позолотой волос, заполняющего крупным планом весь отпущенный вам экран. Ни музыкой шеи, ни ландшафтом груди. Разве можно получить в полную собственность стаккато стопы, вниз, за край объектива, на поиск ступеней, или крещендо неслышных касаний чулка о чулок, или хореи улыбок, которые так быстры в разговоре и так чудно рифмуются со взлетами ресниц. Из-под которых летят лучи для роста любовных горошин. Проникающие даже издалека, сквозь линзы и зеркала аппарата. Шевелящие застарелую боль.

Нет – никому, никогда. Ни тебе, седовласый и важный, идущий сейчас рядом, в парижском костюме по эскизу Пикассо, в галстуке, раскрашенном Матиссом, ни твоей руке, лежащей на ее плече, ложащейся на пленку с каждым щелчком затвора. И ты останешься позади, не догонишь в своем шикарном, швейцаром подкачанном «ягуаре». Лишь нефтяные шейхи и халифы знают, как ловить чару, или думают, что знают, – как прятать навеки в гарем. Но выживает ли она там? Что-то не видно, нет, не похоже. А мы всё еще играем с огнем, всё даем этим кинопоэмам летать меж нами свободно – и мучить, мучить.

После утренних фотоохот у Хилтона Антону нечем было занять себя. Он уже выспросил у швейцара имя седовласого плейбоя – мистер Стокбридж, телекоммуникации через спутники, тянет миллионов на десять. Адвокат Антона вздохнет с облегчением. Особенно если Антону удастся поймать в кадр хоть мимолетный поцелуй. Пока же надо было чем-то заполнить время до прибытия отремонтированной «Вавилонии». Он решил пойти на прием в посольство.

Мистер товарищ Глухарев суетился у входа, сортируя прибывающих гостей. Он был счастлив снова увидеть мистера Себежа. Одной рукой он тряс его ладонь, другой – пожимал ему локоть.

– Хотите сыграть в очередь? О, это у нас такая лотерея – с национальным колоритом. Будут разыгрываться призы. На запястье ставится номер. Мужчинам – нечетный, женщинам – четный. Выигрывает всегда пара. Нужно найти свою, так сказать, соседку по очереди. Вы не против?

– Отчего же…

– Дайте я сам напечатаю вам. Это очень забавно. Не беспокойтесь, краска легко смоется. Обычным мылом. Вот вы теперь номер сто тринадцатый. Ищите свою сто четырнадцатую. А пока я представлю вас двум немецким красавицам. Они немного дикие, но очень прогрессивные девушки. Только недавно вышли из тюрьмы. Я бы и сам не прочь с ними пофлиртовать, но – на работе. Ингрид, Гудрун – идите сюда. Смотрите, кто к нам пожаловал! Сам мистер Себеж, капитан знаменитой «Вавилонии»!

Красавицы вынырнули из толпы, прильнули, защебетали.

– Как вы себя чувствуете? Наверное, вам до сих пор снятся рыбные кошмары? Мы тоже держали голодовку в тюрьме, можем вас понять. Но все же вода у нас всегда была. И вы продолжите свое плавание? Только не заезжайте в Германию. Там сейчас началось повальное антикошачье безумие. Кошек травят, рубят, стреляют. Об этом писали в газетах. За что? Спросите что-нибудь полегче. Расовые законы оказались ошибочными, но кто-то ведь должен быть виноват во всех наших несчастьях. Кошек ловят сотнями и продают для экспериментов. Консервы фирмы «Пиргорой» там не пойдут.