– Как, и то ожерелье, которое подарил мне Эмманюэль, она тоже взяла?
– Да.
Я сжала зубы. Итак, из той части фамильных драгоценностей, что передал мне отец, и тех, что перешли мне от рода д'Эненов, осталась одна чепуха. Кольцо, серьги – тьфу! Что значат они по сравнению с тем, что я имела?
Словно угадав мои мысли, Паулино сказал:
– Еще одно неприятное известие, мадам…
– Ох! – выдохнула я. – Говори уж все сразу, не тяни!
– Клавьер перекупил все векселя у других банкиров и дал срок для выплаты долга месяц.
– Какая сумма? – спросила я, сдерживая дыхание.
– Девятьсот тысяч, мадам.
Ну что ж. Теперь можно считать, что если уж я не упала в обморок, услышав эти слова, то теперь вынесу все, что угодно.
– Ступайте в кабинет, – сказала я сдавленным голосом, – возьмите все бумаги и принесите сюда. У меня нет сил. Нам надо во всем разобраться…
Пока Паулино ходил, я добрела до шкафчика, достала бутылку коньяка и выпила большую рюмку одним духом. Мне хотелось хоть чем-то взбодрить себя. Коньяк жгучей волной разлился по груди, и я почувствовала, что тверже стою на ногах.
Паулино выложил передо мной охапку шуршащих бумаг. Чего тут только не было – расписки, копии займов, квитанции, долговые письма, заверения… Я некоторое время перебирала все это, ничего не понимая, а потом вопросительно взглянула на мулата.
– Паулино, сколько у нас денег наличными?
– Полтораста тысяч наберется, мадам.
– Так… Посмотрим, чем же я владею. Ведь я еще владею кое-чем, не правда ли?
– Да, – уклончиво ответил он, – кое-чем. Тем, что осталось от вашего приданого и имущества господина Эмманюэля.
– У меня было три замка. Что с ними?
– Один из них продан для того, чтобы купить вам то самое ожерелье. Шато-Гонтье вместе с угодьями сдан в аренду, и продавать его мы не можем, ибо соглашение этого не предусматривает. Срок аренды истекает через три года. Остается только Сент-Элуа…
– Нет, – сказала я поспешно, – оставим пока Сент-Элуа в покое. Что вы скажете о другом имуществе, сударь?
Он стал говорить, и на меня обрушился целый поток известий, одно неприятнее другого. Оказалось, леса у нас есть, но их фактически расхватали крестьяне; крестьяне должны платить мне за это, но не платят, и с ними лучше не ссориться. Швейные мануфактуры находятся в упадке и работают почти в убыток: теперь везде внедряются английские машины, а у нас нет денег, чтобы их закупить и обновить производство. Бархатные фабрики тоже находятся в полуразоренном состоянии, ибо ткани сейчас продаются плохо. Их просто некому продавать, так как Франция лишилась знати. Наши владения на Мартинике уже, можно сказать, не наши, потому что остров отрезан от метрополии по причине беспорядков и восстания негров. Судно «Габриэль», оказывается, затонуло еще до революции.
– А фарфоровый завод в Севре? – спросила я.
– Убыточный.
– О Господи, а мои особняки? Паулино вздохнул, поднимая глаза.
– Хоть этим я могу вас обрадовать. Особняки в полном порядке и очень дорого ценятся. Их убранство выше всяких похвал. К тому же сейчас есть много выскочек, которые из тщеславия хотят приобрести отели аристократов. Вся обстановка этих двух домов потянет на три миллиона, а если еще учесть картины в особняке на Вандомской площади, то выйдет и три с половиной. Нужно только найти хорошего покупателя, который по достоинству оценит и старинную мебель, и ковры, и всякие драгоценные безделушки… Я могу заняться этим, мадам. Мы навсегда освободимся от Клавьера и даже сможем завести недурную ренту.
– Ты так думаешь? – спросила я тихо.
– Я все это проверил, мадам.
– А если у Клавьера есть новый сюрприз? Мы получим эти миллионы, а потом все пойдет в уплату долгов? С чем же я тогда останусь?
– Мадам, вы можете поступать как знаете, но я предложил вам единственно возможный выход, поверьте.
– Мы не станем продавать особняки.
Мулат удрученно смотрел на меня. Тогда я выкрикнула почти раздраженно:
– Я скорее умру, чем стану распродавать то, что мне так дорого! Все, что угодно, только не это!
В тот миг мне это действительно казалось невозможным. Столько моих предков собирали все это, и вот появилась я, глупая и легкомысленная Сюзанна де ла Тремуйль д'Энен, – появилась, чтобы все это пустить по ветру… Да я умру со стыда. Лучше…
На миг я подумала даже о том, что, может быть, лучше сдаться, уступить? Ведь проблему с Клавьером можно решить одним махом. Надо только признать свое поражение и согласиться с его условиями. Разве это так уж трудно? Я теперь свободна.
Но меня тут же с умопомрачительной силой обожгло горячее чувство протеста и возмущения. Нет, этот выход тоже неприемлем. Я поняла, что просто физически не способна признать, что Клавьер выиграл пари. Да и что он выиграл? Неужели он думает, что если я буду бедной, то найду его более приятным? Да он мне просто омерзителен! Нет, я с кем угодно соглашусь на это, только не с ним! Об этом даже думать нельзя!
– Послушайте, – сказала я решительно, – особняки мы продавать не будем. Все продадим, только не их.
– Что вы имеете в виду?
– Мы продадим мебель, ковры, картины, всю утварь. Вот для этого вы и найдете покупателя. Мне останутся хотя бы стены. И мы продадим ровно столько, чтобы покрыть долг, чтобы выплатить те девятьсот тысяч, и все.
Я внезапно почувствовала резкую, пронзительную головную боль. Это наверняка начало мигрени. Мне даже было трудно договорить до конца. Но я все же продолжила:
– Мы резко сократим расходы, Паулино. Я уволю всех слуг, без которых при желании можно обойтись. Не нужно больше ни садовника, ни конюха, ни дворецкого. Мне даже не нужны лишние горничные, со всем справится Маргарита. И мы еще неплохо заживем.
За окном смеркалось. Наступала тихая летняя ночь – с золотистым светом луны, умиротворенным мерцанием звезд и пением соловьев в мокрых от росы кустах самшита. С площади долетал приглушенный стук экипажей.
Я с сарказмом подумала, как просчитался Клавьер. Может, он полагал, что, узнав о сюрпризе, который он мне приготовил, я сразу же побегу к нему и сдамся на милость победителя? Ну и глуп же он! Пытается добиться аристократки и не понимает, какими способами это надо делать. Он действует так, будто я прачка. А я ведь предпочту умереть с голоду, чем когда-либо дам ему понять, что он победил.
Ему никогда не получить меня. Даже если ему суждено завладеть Вселенной, я буду единственной, над кем он не будет иметь власти. Как бы он от этого ни бесновался.
Я вспомнила вдруг предсказание Казота, но ничуть не испугалась. Во многом тот странный старик оказался прав, это несомненно. И я теперь, по крайней мере, знаю, что меня ждет, если я не буду осторожна.
